Наблюдения и размышления Ричарда Вайлбреннера о
разговорном и письменном языке в Квебеке. Суждение очевидно: в Квебеке плохо
говорят по-французски, и вина за это лежит на элите, которая невежественна в
том, что, как она утверждает, знает, и поэтому не может преподавать его должным
образом.
СТЫД
Тридцать лет назад в прощальной речи перед профессор
перевода Монреальского университета объявил ошеломленным студентам, что они
будут одними из немногих в Канаде, кто сможет правильно писать по-французски… в
2000 году. Вот отрывок из этой речи, цитируемый по памяти.
“Вы будете последним, кто знает свой язык в том виде, в котором он описан в классических грамматиках. Постепенно лишаясь моральной и финансовой поддержки государственных органов, преподавание французского языка будет все больше и больше уступать место преподаванию более “современных”, более “полезных” предметов, таких как эта новая наука, становящаяяся религией, Его Святейшество компьютер, через который отныне должно будет проходить все, включая так называемую демократизацию знаний.
“Французский язык больше не будет считаться необходимым предметом подготовки учеников. Студенты смогут получить высшее образование, даже если они почти не способны написать связное предложение, даже если они используют слова и выражения, значение которых им неизвестно, и тем более, если они совершенно разучились читать.
“Это явление не ограничится Канадой – или Квебеком, если хотите. Это также произойдет в большом количестве стран, особенно в промышленно развитых странах. Без надлежащего преподавания основ родного языка в школе дети будут лишены важнейшего инструмента для восприятия и понимания мира. Именно так общества будут погружены в так называемый ад бабелизации отношений между людьми. Страховые агенты, юристы, архитекторы, химики, бухгалтеры, экономисты, инженеры, врачи, физики и другие профессионалы будут использовать приблизительный, нерешительный, спотыкающийся язык, который, будучи отягощен их профессиональными жаргонами, сделает их неспособными мыслить правильно и, следовательно, говорить правильно. Их языковая некомпетентность повлияет на их способность понимать мир, на их суждения и проницательность, и у них будет искаженное представление о реальности, которое они не смогут выразить иначе, чем в искаженном виде. Язык больше не будет местом конвенций, где говорящие договариваются о ряде правил, регулирующих отношения между словами, их род, количество и, конечно, их значение и толкование. Язык будет местом тарабарщины и диалектов и империей невежества. Будьте бдительны в своей профессии, не принимайте ничего как должное, учитесь непрерывно, держите под рукой грамматику, яростно сопротивляйтесь натиску безалаберности и покажите себя достойным этого прекрасного языка, защите и прославлению которого вы посвятите свою профессиональную жизнь.
Именно к вам, будущим публичным писателям, будут обращаться не только за переводом документов, но и за их написанием или исправлением. За вами будущее, вы не будете испытывать недостатка в работе, и вас будет мало для ее выполнения.
Эти поразительные предсказания были сделаны в то время,
когда человечество обещало себе лучезарное будущее, когда оракулы современных
общественных устройств вещали о судьбоносном вхождении в так называемую
цивилизацию досуга. Эти пророчества об обреченности, сделанные в то время,
когда появление коммуникационных технологий должно было открыть мир так, как
человечество еще никогда не знало, не могли не вызвать большого удивления,
смешанного с радостным предвкушением, у студентов этого профессора – и они не остались
глухими.
Какова же ситуация тридцать лет спустя? Настолько ли плачевно состояние
французского языка в Канаде (в Квебеке), как предсказывал наш уважаемый
профессор? Была ли языковая вселенная, которую он спроецировал в будущее,
слишком мрачной?
Верно, что в нашем западном обществе существует множество видов досуга, но не
нужно идти далеко, чтобы увидеть, что они предназначены для меньшинства, людей,
которых можно увидеть катающимся на велосипеде, бегающими трусцой по дорожкам
или собравшимися вокруг экскурсовода в музее, Иногда они глазеют на грандиозную
красоту готического собора или великолепие замка Луары, иногда они потеют ради
физической формы в тех храмах доведения до кондиции, которыми являются высокотехнологичные спортивные залы.
Но какими бы законными и необходимыми они ни были, этих видов досуга и других
увлечений недостаточно для создания цивилизации. Для того чтобы существовала
цивилизация, должна существовать и мысль. А чтобы была мысль, должно быть
размышление. А чтобы были размышления, должны быть идеи. А чтобы были идеи,
должны быть слова. А где еще можно найти нужные слова для формулирования
хороших идей, как не в хороших книгах?
Но есть и другое меньшинство, еще более малочисленное, – это читатели.
Статистика в этом отношении неумолима. Квебекцы не читают; в любом случае, они
читают мало хороших книг.
И почему? Потому что чтение хорошей книги требует усилий. Это также требует
длительной подготовки. Вы не сможете оценить достоинства хорошей книги, если не
научились читать. Чтение – это нечто большее, чем расшифровка печатного текста.
То же самое относится и к музыке: невозможно оценить достоинства концерта
Моцарта или симфонии Гласса, или даже некоторых произведений Pink Floyd,
если не научиться слушать. Вернемся к сути вопроса: большинство жителей Квебека
считают чтение не занятием, а пустой тратой времени. Сколько раз мы слышали
абсурдное утверждение – “Он проводит время, ничего не делая: он всегда сидит и
читает”, когда говорим о ребенке, который проявляет особый (если не
исключительный) вкус к чтению…
Так что же они все делают, эти квебекцы, которые не хотят
тратить свое время на чтение? Ну, они валяются перед аппаратом с двумястами
пятьюдесятью каналами, которые поглощают их целиком (двадцать шесть часов) в
неделю – и снова статистика неумолима. Эти поглощенные кинескопами люди отдают
телевидению больше года своей жизни каждые десять лет… и как вы думаете, что
телевидение им дает взамен? Одну родинку и девяносто девять бородавок. Кто-то
теряет при этом обмене, прежде всего свое время.
А тем временем зрители не только стремительно утрачивают навыки письменной
речи, поскольку больше не читают, но даже то, что осталось от правильного
французского языка подвергается заражению, благодаря коммуникаторам
(журналистам, репортерам, обозревателям, ведущим), проявляющим расхлябанность,
недостойную их профессии, думая, вероятно, что публика не заслуживает лучшего
или что, в любом случае, она не уловит разницы.
На радио мы наблюдаем тот же всеобщий упадок нашего бедного французского языка,
в том числе на так называемом культурном канале CBC. Мы собрали сотни примеров ошибок, промахов,
злоупотреблений, варваризмов и прочих непростительных ужасов со стороны людей,
которые занимаются тем, что говорят… и которые даже не знают, как правильно
выразить свои мысли.
И, в довершение всего, описав как “с трудом дающееся двуязычие” усилия
некоторых англоговорящих граждан говорить на нашем языке, звездный обозреватель
Radio-Canada продолжает использовать слово “альтернатива” в его
английском значении и изрыгает следующее предложение: “une décision qui en est une diplomatique ou de courtoisie». (решение
дипломатичное или вежливое)”. … Но что тогда серьезнее? То, что англичане говорят на несовершенном французском,
или то, что истинный франкоговорящий квебекец и “заслуженный” журналист
государственной компании, не способен выразить себя ни на чем, кроме
тарабарщины?
Возможно, такое суждение было бы чрезмерно суровым, если
бы этот обозреватель лишь однажды пукнул в лужу. Случайные ошибки можно и нужно
прощать. К сожалению, мы могли бы привести множество других примеров
“трудоемкого двуязычия” (выражение является тарабарщиной по-французски) этого
обозревателя, которое повторяется почти ежедневно, и это при том, что никому не
приходит в голову натереть его язык мылом, хотя бы для того, чтобы научить его
выбирать выражения, вместо того, чтобы говорить глупости, оскорбительные для
граждан, которые хотя бы скромно пытаются говорить на нашем языке. Если бы этот
обозреватель был единственным, кто ломал зубы на предложении из более чем
десяти слов, мы бы еще могли посмеяться над этим, но это не тот случай, увы! Мы
не можем смеяться над этим. По крайней мере, смеяться долго и желчно, если
хотите. Для общества, которое утверждает, что демократизировало знания и
культуру, это постыдный факт. Когда смотришь на программу, предлагаемую нашей
системой общественного телевидения, то напрашивается вывод, что демократизации
подверглись именно невежество, глупость и посредственность, а “хорошие”
программы теперь смотрит только все более ограниченная публика, испытывающая
отвращение к свинству, которому безнаказанно потворствует шумная, вульгарная,
жестокая и дикая реклама.
Помимо того, что в ней используется язык, зачастую более
чем подозрительный, эта реклама, осмеливающаяся утверждать, что без нее
маленький экран был бы черным и по нему бегали бы снежинки электронных помех,
похоже, нацелена на мягко говоря глупцов и простаков, которых нужно вести за
собой какофоническими разглагольствованиями. Она вездесуща, загрязняет эфир и
отравляет лучшие моменты телевидения, которые так редки. Упомянем, в частности,
мигающие сообщения, которые “Лото Квебек” деликатно (!) плюет в лицо зрителям
во время трансляции, например, такого фильма, как “Урок фортепиано”. Зачем
зрителям, которые смотрят произведение с такой глубокой внутренней сутью,
знать, что следующий выигрыш в Лото-Квебеке составит x миллионов долларов? Абсолютно незачем. Было бы полезнее
узнать, кто на Radio-Canada принял решение так неуместно украсить малый экран
мышиным пометом величайшего торговца иллюзиями, которого когда-либо производил
Квебек. Тот, кто такое позволяет, не уважает искусство и молится лишь золотому
тельцу. Тот, кто таким образом попирает саму лицензию государственной
корпорации, наносит оскорбление своей аудитории.
Будет приводиться аргумент, что телевизионное
производство дорого, и что реклама – необходимое зло. Короче говоря, поскольку
государственных средств не хватает, продавцы высококлассных дисковых тормозов из трюкнезия и атомных
бутылочных штопоров будут
оправданы в безудержном издевательстве над зрителями. И если общее качество
телевидения будет продолжать падать в результате эскалации рекламы, то общее
качество французского языка также будет падать в результате роста популизма –
главного оружия для завоевания рейтингов.
Более порочный круг трудно себе представить. Однако не похоже, чтобы власти были слишком обеспокоены
тем, что рекламные компании навязчиво прибегают к легкой игре слов, чтобы
привлечь внимание потребителей. На самом деле, есть все основания полагать, что
правительство (и сама CBC с фразой,
которая заставила бы покраснеть продюсера порнографии “We’ll give you a run for your money”) используют те же рекламные компании, которые заразили
повседневную жизнь своей вульгарной рекламой в ходе передач La fureur и La facture. Министерство культуры и коммуникаций, в частности,
похоже, не понимает, что сбивчивая речь, звучащая в эфире, и лингвистические
извращения рекламодателей еще больше подрывают и без того шаткий язык
обезоруженного и дезориентированного поколения.
На тех, кто получил строгое образование на родном языке и
имеет счастье страстно любить читать, уловки рекламодателей и увертки радио- и
телеведущих не действуют. Но для ученицы, которая говорит, что боится, что
“молодые люди разочаруются в жизни”, это может оказаться драматичным, особенно
если эта девочка – последовательница неумелой Виржини, поскольку она, скорее
всего, узнает, что школьный психолог не любит “клеймить” учеников… Конечно,
Вирджини является примером для подражания. В этом отношении все мыльные оперы
являются тематическими исследованиями. Их персонажи развиваются во вселенных,
созданных для воспроизведения определенной реальности. Языковые уровни должны
обязательно соответствовать этой реальности. Это вполне законный и желательный
стилистический эффект, подобный эффекту социального колорита, который сам
Мольер считал нужным использовать, хотя и с необходимым подмигиванием
аудитории, которая понимала послание. Действительно, Мольер доверял интеллекту
своих зрителей. Если автор “Виржини” заставляет своих персонажей говорить
абсурд, то это, несомненно, потому, что она понимает, что в реальной жизни ее
герои действительно выражают себя абсурдным образом, и что ей не нужно
вкладывать в их уста другие слова, кроме тех, которые они используют сами,
таким образом, практикуя образное искусство с гиперреалистической тенденцией,
без комментариев, без интерпретации, без предупреждения, без подписи.
Такая свобода действий вызывает подозрения. Автор может
написать что угодно и свалить вину за собственное невежество и ошибки на
персонажей, которых публика будет считать уместными. Что касается программы La facture,
то слишком часто мы сталкиваемся с отвратительной популистской предвзятостью,
под которую попала рейтинговая программа Tartarin, в результате чего мы слышим слова и выражения, которые
противоречат общепринятому употреблению, даже здравому смыслу, и которые уже
тридцать лет критикуются и осуждаются лингвистами и терминологами, сменяющими
друг друга на Radio-Canada. Таким образом, неосведомленные зрители будут продолжать
верить, что они сжигают мазут в топке, (brûlent de l’huile à chauffage dans une fournaise) потому что так сказал сам ведущий программы La facture.
Можно утверждать, что целью этой программы является не языковое просвещение, а
информирование общественности об опасностях, с которыми они сталкиваются при
общении с поставщиками товаров или услуг любого рода. Мы хотели бы, чтобы все
было так просто, но в этом случае игнорировалось бы влияние телевидения на
людей. И когда вы оказываете влияние, вы берете на себя ответственность за
последствия того, что вы делаете. Телевидение и реклама – чрезвычайно мощные
силы влияния, что бы ни говорили эти хронические лжецы из табачных компаний, и
как бы ни лицемерили правительства, зарабатывающие миллиарды долларов в год на
торговле никотином, при этом на словах говоря, что “табачный дым может
представлять потенциальную опасность для здоровья – избегайте вдыхать”. Соседей
курильщика просят не дышать”.
Конечно, вышеприведенное предупреждение является имитацией тарабарщины (можно
ли назвать это языком?), процветающей в новостном бизнесе. Не преувеличена ли
эта карикатура? Мы так не думаем. Наши досье полны языковых червей от
“выпускников” (gradués – автор намеренно вставляет кальку с американского)
Национальной школы юмора:
une cédule époustouflante (поразительное расписание (англицизм cédule вместо правильного французского horaire ;
il faut être prudent dans les choix qu’on va opter (вы должны быть осторожны в выборе, который выберете);
ventiler de la frustration (вентилировать разочарование) вместо “выражать” его;
acquérir les qualifications qu’ils n’auraient pas acquéri (приобрести квалификацию, которую они бы не приобрели);
la chaleur qui règne dans le cockpit d’une voiture (жара, царящая в кокпите (вместо правильного “в салоне”
машины;
c’est pas le technicien qui va m’obstiner là-dessus (уж не механик, который станет упрямить меня по этому
поводу;
ralentir la vitesse (замедлить скорость);
les Forces armées sont assis présentement
dans le bureau (Военные
силы сейчас сидят в кабинете);
il y a des médecins présents sur
place (врачи
присутствуют
на месте);
ces gens-là, il se forme un groupe
tellement de motivation et de confiance entre eux autres (эти люди, тут формируется группа настолько из мотивации и доверия между ними);
on se défile de ses responsabilités
(они маршируются от своих обязанностей),
moi pour un, (я, как единица) de d’autres (из-среди других)
ça l’a d’l’allure (это имеет аллюр)
le huissier судебный пристав (надо писать l’huissier) и т.д. , и т.д.
Всегда можно с полным основанием утверждать, что язык
обогащается за счет контактов с другими языками, и что французский лексикон
имеет довольно разнообразную палитру в этом отношении, заимствуя из большего
количества языков, чем нужно подсчитать, чтобы убедиться в этом. Даже слово mazout, которое мы считаем французским, происходит из
славянского языка. И французский язык не был бы французским языком, если бы в
нем не появилось слово mazout.
Но мы не должны забывать, что в те менее неблагодарные времена у французов было
достаточно сил и уверенности, чтобы черпать из универсального словарного
запаса, усваивать иностранные слова, а затем воспроизводить их в совершенно
французской форме, строго соблюдая правила образования новых слов. Кто помнит,
что слова артишок, парламент и магазин когда-то были итальянскими, английскими
и арабскими словами соответственно?
Проблема заключается в том, что слова из иностранного языка массово
интегрируются без какой-либо натурализации и, в случае Квебека, почти без
изменения произношения этих слов в их исходных языках. Это еще один признак
слабости французского языка, который должен заставить нас быть осторожными.
Но бывает и хуже: многие фрагменты, которые мы использовали выше в качестве
примеров ужасов, звучащих в эфире, являются варваризмами и синтаксическими
англицизмами.
Но сегодня именно элита коммуникационного мира говорит как Божуаль, вопреки
самому элементарному и законному недоверию к пагубному и коварному
проникновению в саму структуру французского языка выражений, принадлежащих
языку, который, в обоих смыслах этого слова, конкурирует с нашим.
Некоторые доходят до того, что пожимают плечами и
высмеивают тех, кто протестует против примиренчества и вульгарности не
абсурдных персонажей “Маленькой жизни”, ни даже против ведущих еще более
абсурдных викторин или ещё комедийных шоу, лишенных всякого остроумия,
достойного этого названия, а ведущих новостных или общественных программ,
журналистов и обозревателей, которые позволяют себе говорить что угодно и как
угодно. Мы даже слышали, как автор редакционной статьи выразил большое
возмущение тем, что его критикуют за использование ошибочного выражения без
учета “содержания” его текста. Этот джентльмен сказал, что он возмущен тем, что
больше внимания уделяется форме, чем содержанию. Ну, мы бы сказали ему, если бы
он был перед нами, что вместо того, чтобы изображать униженного и
оскорбленного, ему просто следовало бы использовать правильное выражение.
Когда все сказано на правильном французском языке, человек даже не замечает
формы. Если бы этот редактор был настолько аккуратен в использовании языка, как
того требует его положение коммуникатора, мы бы сразу поняли, что он имел в
виду: мы бы не спотыкались о слова, как это бывает, когда мы имеем дело с
человеком, который заикается на своем родном языке примерно так же, как молодой
человек запинается, пытаясь выразить свой восторг от прелестей красивой
женщины. Протесты общественности, наставления, обличения и предупреждения
лингвистов бездейственны: чем больше вещи меняются, тем больше они остаются
прежними, сказал алхимик.
Учитывая масштаб задачи, было бы легко сложить оружие или смотреть в другую
сторону. Но жизнь не должна быть легкой. А когда наступает чума, борьба
разгорается тем более жаркая, тем больше энтузиазма, чем сильнее противник. Мы
либо упадем, либо устоим.
Что дальше?
В основе любого обучения лежит тяга к знаниям. Знание
приходит только потом. Это только пища и вода, предоставляемая корням, которые
хотят есть и жаждут учиться.
Итак, в основе всего обучения лежит вопрос. Вот пример. Преподаватель
автомеханики в начале занятия спросил у своих студентов следующее: “Что
является самой важной частью двигателя автомобиля?”. И пока ученики пытались
выяснить, какая из бесчисленных частей двигателя является самой важной, учитель
потирал руки, озорно улыбался и кивал головой на каждый ответ учеников. Через
несколько минут он поднял руку, прося тишины. Затем последовал его ответ:
“Самая важная часть автомобильного двигателя… это та, которой нет!
В данном случае нам не нужны напоминания и всякие языковые игры типа
ТВ-программ C’est-à-dire, Maux de notre langue, Au fil des mots и
других ведущих с самыми лучшими намерениями в мире, а надлежащего преподавания
французского языка в школах.
Доказательством этого является то, что поколение, предшествовавшее нашему, в
целом было плохо “образовано”. Тем не менее, люди с образованием всего лишь
“седьмого класса”, как мы привыкли говорить, все еще способны писать на вполне
приличном, даже безупречном французском языке. Почему коммуникаторы с
университетскими
дипломами не могут
делать то же
самое?
l’avocat qui écrit ça ne peut pas se déclarer compétent, ni sur le plan
linguistique, ni sur le plan du droit. L’archevêque qui déclare, en entrevue à
la télévision: «Y’a bin du monde qui se tiennent deboutte dans
c’t’affaire-là» dresse entre lui et le public un obstacle qui nuit au
message qu’il souhaite transmettre. Ce populisme d’un goût douteux est une
insulte pour les petites gens à la hauteur desquelles le prince de l’Église
affecte de se placer. On est archevêque, ou on est prêtre
de rue. Le langage d’un archevêque compte au nombre des symboles et des
attributs de sa charge. Nous sommes prêt à parier que la bague que
l’archevêqueporte au doigt n’est pas en plastique. Pourquoi, alors, Son
Éminence parle-t-elle comme si sa bague sortait d’une boîte de Cracker
Jack?
Потому что они плохо выучили французский язык. Потому что
их плохо ему учили. Потому что мы забыли сказать им, что самый важный элемент
хорошего общения – это его эффективность, и что без главного инструмента этого
общения, то есть без освоенного языка, они – инвалиды, неспособные правильно
воспринимать мир, а значит, и правильно его описывать. В этом отношении нет
необходимости в комиссиях по расследованию, чтобы найти решение, которое
является самоочевидным. Мы должны отказаться от “современных” методов преподавания
французского языка, привить детям убеждение, что изучение родного языка
является неотъемлемой частью их образования, и что без базового фундамента,
обеспечиваемого прочным знанием языка, мало или вообще ничего из того, что они
изучают по любому предмету, не будет представлять собой настоящий навык.
Юрист, который пишет:
“По существу, я думаю, что проблема того, что кажется
разницей во мнениях, является, по большей части, вопросом отношения, меморандум
и письмо Н будучи, возможно, более пессимистичными, в то время как мои
первоначальные комментарии были гораздо более оптимистичными, оба они, однако,
означали, что, конечно, существует большой риск того, что вам в конечном итоге
не придется оплатить судебные издержки и что вы не проиграете, но, с другой
стороны, стоит обратиться в суд, так как у вас есть симпатичное дело”
… не может претендовать на компетентность, ни
лингвистическую, ни юридическую.
Архиепископ, заявляющий в телевизионном интервью: “В этом
деле многие стоят на своем”, ставит между собой и общественностью преграду,
которая вредит тому посланию, которое он хочет донести. Этот популизм
сомнительного вкуса является оскорблением для маленьких людей, на уровень
которых пытается поставить себя служитель культа. Один – архиепископ, другой –
простой священник. Язык архиепископа является одним из символов и атрибутов его
должности. Мы готовы поспорить, что кольцо, которое архиепископ носит на пальце,
не пластмассовое. Почему же Его Преосвященство говорит так, как будто его
кольцо вышло из коробки “Крекер Джек”?
Политик, которому доверено председательство в совете при королеве Канады и в
Департаменте по межправительственным делам, и чья подпись стоит внизу писем, в
которых говорится:
Федеральное правительство продолжит работу с
правительствами провинций и территорий, чтобы развить прогресс, достигнутый
девятью премьерами и лидерами территорий, собравшимися в Калгари, чтобы
добиться полного признания многообразия федерации…; (…) я сожалею, что оригинал
этого письма так и не дошел до меня (…); (…) взять на себя обязательство
изучить пути укрепления солидарности, лежащей в основе нашего общеканадского
союза (…);
– политик, подписывающий подобные тексты, является
некомпетентным как в языковом, так и в политическом отношении человеком. Если
бы этот же политик заявил, что управление коллективным богатством
осуществляется не от имени банков или финансистов, а во имя высших интересов
народа, были бы все основания усомниться в том значении, которое он придает
словам “коллективное богатство” и “народ”. Управление коллективным богатством
во имя высших интересов народа?
Хотелось бы, но это означало бы закрыть глаза на тот факт, что спекулянты,
первосвященники, служащие на биржах, чья власть такова, что они способны
создавать (или разрушать) национальные экономики, а значит и коллективное
богатство, – это те же люди, которые проповедуют, что глобализация рынков –
явление столь же желательное, полезное и естественное, как кокосовое молоко или
дикий мед. Глобализация рынка в интересах народа?
Мы бы хотели, но забыли, что эти благодетели человечества, инвесторы, в то же
время поддерживают политические партии, сменяющие друг друга у власти в
демократических странах.
Мы должны знать, что министр понимает под коллективным богатством и наилучшими интересами народа. Возможно, министр не понимает этого… Возможно, у него не совпадает с определением того, что средний человек называет народом?
Мы говорим, что мэтр адвокат, его преосвященство архиепископ и достопочтенный
господин министр, возможно, не знают, о чем говорят, поскольку, похоже, не
знают, как правильно использовать язык, на котором они говорят, чьи слова полны
солецизмов и анаколуфов, чья речь не бросает и тени понятия о стилистике или
уровнях языка.
Как вы можете мыслить ясно, если инструмент вашей мысли – бессмысленная
аберрация?
Поэт должен был знать, что он говорит, когда писал:
Ce que l’on conçoit bien s’énonce
clairement
Et les mots pour le dire arrivent aisément.
Что хорошо задумано, выражается четко
И слова для этого находятся легко.
Как далеки мы от этого запутанного жаргона, требующего
тщательной расшифровки, без которой невозможно понять смысл речи…
Мы находимся в прихожей Вавилонской башни. Задержите дыхание: воздух, которым мы дышим, спертый.
Плачевное состояние, в котором находится французский язык в некоторых
профессиональных кругах, само по себе оправдывает вмешательство органа,
ответственного за преподавание французского языка в школах. В этом отношении
простого поворота будет недостаточно: потребуется сильный румпель, чтобы
корабль языка не разбился о рифы самодовольства и не затонул среди подводных
скал некомпетентности.
Нравится это упростителям и сторонникам попустительства,
но тарабарщина – это не язык. Это, конечно же, никакой не универсальный язык.
Разрушение архитектуры фразы, путаница предлогов, связывающих понятия,
беспорядок в синтаксисе, крах орфографии, нарушение согласования причастий,
вторжение в журналистский язык почти всего, что угодно, англицизмов, конечно,
типа ce n’est pas ma tasse de thé (это не моя чашка чая, от англ. it’s not my cup of tea), но также, и прежде всего, бессмысленных выражений (la victime a été confiée aux auspices des ambulanciers (жертва была доверене под эгиду водителей скорой помощи).
…вердикт катастрофичен: извращенная белиберда, которой заражены телевизионные
информационные и коммуникационные круги Квебека, равносильна смертельной
болезни.
Невозможно перед лицом такого опустошения не вспомнить о тех прекрасных старых
деревнях, где неконтролируемая застройка в итоге изуродовала главную улицу и
превратила ее в язвенную артерию, по которой в полной анархии расползаются
уродливые витрины коммерческих магазинов.
Нас можно упрекнуть, что мы мажем всех одной краской и
рассматриваем как”хороших”, так и “плохих” коммуникаторов, и в этой критике,
несомненно, есть доля правды; но мы с самого начала решили никого не называть и
нарисовать общую картину ситуации. Что касается строгости нашего суждения, мы
заявляем, что воздержались от любой критики, которая не была бы в высшей
степени заслуженной. Наши выводы являются плодом объективных, беспристрастных и
нейтральных наблюдений, а также размышлений, длившихся около тридцати лет.
Достаточно сказать в нашу защиту, что один из самых выдающихся коммуникаторов
Квебека (который первым защитит принцип необходимости хорошего средства
коммуникации для эффективного общения) – что даже этот коммуникатор по случаю
выхода книги о себе скажет о своем участии в этой книге: C’est un exercice en modestie (Это упражнение в скромности). От такого заявления
исходит запах серы.
“Не все они умерли от этого”, – сказал баснописец, – “но все пострадали от
этого”.
С другой стороны, мы понимаем, что эта картина была бы неполной без
необходимого луча надежды. Поэтому мы хотели бы не отдать дань работе,
проводимой в печатных СМИ. Действительно, квебекские газеты в целом отличаются
от своих телевизионных коллег.
Подавляющее большинство статей в Le Devoir и Le Voir,
например, читать очень приятно. Их авторы демонстрируют интеллектуальную
строгость и общую культуру, необходимые для тех, кто занимается
информированием, анализом, комментированием и критикой.
Хотелось бы верить, что это связано с тем, что у печатной прессы больше
разумного времени, чем у электронных СМИ, чтобы подготовиться к тому, чтобы
донести до своих читателей точную информацию в корректной форме. Если да, то
электронным СМИ следует задуматься о достоинствах неторопливости. Терпение и
продолжительность времени, – сказал баснописец, – более эффективны, чем сила
или ярость.
Изучать французский язык трудно, мы согласны. Но это также относится к
немецкому, испанскому и английскому языкам. И мы ничего не сказали об азиатских
или африканских языках. Но трудно – не значит невозможно. И если вы потратите
время и усилия, то в конце концов обнаружите, что разумное владение любым
языком облегчает понимание мира как он есть, выражение всего спектра эмоций,
формулирование идей, словом, общение друг с другом.
И разве не в этом все дело?
Конечно, можно возразить, что бюджеты Министерства образования не позволяют
кардинально пересмотреть преподавание французского языка в школах, что у нас
нет для этого ни материальных средств (несомненно, священного компьютера), ни
интеллектуальных ресурсов (достаточного количества компетентных учителей).
Хочется признать, что чтение писем некоторых французских учителей родителям
своих учеников, а также педагогических документов, написанных для учеников
некоторыми чиновниками от образования, наводит на размышления. Но когда вы
попали в такую передрягу, стоит ли вам ждать, пока все само собой уляжется –
или сопротивляться всеми силами?
Со своей стороны, мы будем протестовать до последнего
вздоха. Мы до смерти разозлим засранцев, оккупировавших эфир Radio-Canada и
считающих забавным называть аятоллой языка тех, кто протестует против их
безответственной халатности. Если бы эти лингвисты проявляли к своим рабочим
инструментам такой же интерес, как к цвету волос водителей гоночных
автомобилей, у них был бы шанс говорить меньше глупостей. Они не путали бы
божий дар с яичницей и знали, что кота надо звать котом, пирог – пирогом, и
вернулись бы к изучению самого важного оружия в своем коммуникативном арсенале,
того, которого им не хватает, единственного, которое дает им власть над
реальностью и позволяет ясно объяснять реальность другим людям – освоенного и
изысканного языка.
И требовать строгости – это не ригоризм. Строгость – это качество, это не
недостаток.
Недостатки в преподавании французского языка? Неужели учителя больше не
справляются со своей задачей? Они ошеломлены, поглощены событиями? Им не
хватает подготовки?
Это не повод – и уж точно не время – заменять их машиной, которая обеспечит
“персонализированное, даже индивидуальное обучение”, машиной, которая даст
детям доступ к Интернету, благодаря чему они получат возможность выйти в мир,
подобного которому человечество еще не знало… ну, разве мы не слышали это
где-то?
Каждый, кто хоть раз пользовался Интернетом, наверняка заметил, что французским
языком там злоупотребляют не в последнюю очередь. Вложить в руки детей ключ,
который откроет двери в эти джунгли, не обеспечив их эффективным инструментом
для восприятия, наблюдения, концептуализации и выражения мира, равносильно
тому, чтобы бросить их в логово льва. Обучение французскому языку с настоящим
учителем – это то, что мы называем проверенным и испытанным подходом, задолго
до того, как само понятие компьютеризированного, интернетизированного обучения
проникло в мозги технократов, которые, разучившись читать, разучились думать.
II. ФРАНЦУЗСКИЙ КАК ИНОСТРАННЫЙ ЯЗЫК
Если кто-то хочет утопить свою собаку То скажет, что она бешеная
Тех, кто обеспокоен ухудшением состояния нашего языка, иногда обвиняют в «отсталом» взгляде на вещи, в «ностальгическом» представлении о грамматике, соблюдать которую или защищать ее, никто, кроме «старых бонз», потерявших всякое чувство реальности, не будет.
Эти аятоллы языка, как их любит уничижительно называть Radio-Canada, хотели бы запереть французский язык под колоколом, чтобы защитить его от любого загрязнения или извращения. Они хотели бы взять на себя обязанность следить за ним, пока он не вымрет навсегда, как его прародительница латынь, во всем великолепии своей сохраненной девственности. Эти «ретрограды-пылесосы» игнорируют тот факт, что язык - это живой организм и что он должен справляться с опасностями и судьбой, присущими его живому состоянию.
Такая оценка, безусловно, неосмотрительна и необоснованна. Никто так не чувствителен к эфемерности человеческих произведений, как наблюдатель языковых явлений. Читатель простит нас за сравнение, которое было бы равносильно незаконной метафоре, если бы оно не было частью траектории мышления, решительно погружённой в реальность. Пока мы не узнаем обратного, наша Земля - единственная планета в галактической окрестности, где существует жизнь в известных нам формах; более того, это единственная среда, где условия, необходимые для появления и развития этих форм жизни, сведены в уравнение из чрезвычайно точных факторов. Экология этой среды также учит нас, что отношения между существами, составляющими ее, возникают и исчезают в тонком, хрупком и шатком равновесии; и если наша планета развивается в пространстве и времени в ритме своих собственных времен года, она также зависит от циклов и настроений термоядерной звезды, одновременно невероятно мощной и ужасно маленькой, которой самой суждено остыть после существования в течение нескольких миллиардов лет.
Поэтому скажем так: подобно звездам, языки рождаются, растут, процветают, стареют и умирают. На протяжении всего своего существования языки - все языки - действуют и реагируют так же, как живые организмы: они проходят через различные переходные состояния, и по мере развития событий они обновляются и обогащаются, приобретают или теряют влияние или полезность - короче говоря, они эволюционируют, подчиняясь тому космическому закону, который гласит, что жизнь - это смертный путь 7.
Все филологи знают об этом не хуже других, о чем свидетельствуют слова нашего учителя Эмиля Литтре, который в предисловии к изданию 1883 года своего «Словаря французского языка» писал: «Не говоря уже об изменениях и порче, которые происходят от человеческой небрежности и незнания истинных форм или истинных значений, невозможно (...), чтобы язык, достигший какой-либо точки, остался на ней и успокоился. В самом деле, социальное состояние меняется; учреждения уходят, приходят другие; науки делают открытия; народы, смешиваясь, обмениваются своими идиомами: отсюда неизбежное создание множества терминов" 8.
И вот так, всего в нескольких строках, на столетие опередив свое время, насмешники, претендующие на авансцену лингвистического ландшафта, сбивают с толку использованием псевдокебекского неоязыка, который был бы не чем иным, как низкой латынью нового тысячелетия - закваской великого универсального языка. Этот крутой язык был бы настолько динамичным, оригинальным, образным, красочным, смелым и креативным, в отличие от своего старого, дебильного, обескровленного, изможденного, склеротического, страдающего артритом и паралитичного кузена палеозойской эры, что сторонники этой модной теории хотели бы видеть ее обязательное преподавание в государственных школах и приветствовали бы систематический отказ от любого «диктата» Французской академии. 9
Этот аргумент основан на суверенитете повседневной речи в том виде, в каком он существует на самом народном уровне языка. От призыва к упрощению (чтобы не сказать демократизации) орфографии до осуждения «травматической» (чтобы не сказать аристократической) строгости французской грамматики был всего один шаг, который без колебаний сделали сторонники улучшения языка: «Фи на правила и на синтаксис! Давайте откроем шлюзы для свободы выражения! Освободившись от абсурдных ограничений языка из другого мира и другого времени, избавившись от обязанности учить спрягать глаголы, согласовывать причастия и соблюдать множественное число и род существительных, дети теперь смогут дать волю своему творчеству...».
Уже хорошо известно, что с этой отбракованной молодежью случилось большое несчастье. Все эти молодые люди, лишенные должного обучения родному языку, оказываются в недоумении, почти неспособны составить связное предложение или произнести три слова без «comme», «tséveudire» или «binlala» - орнаментов, без которых им было бы запрещено открывать рот для чего-либо, кроме глотания мух.
Читатели могут судить об этом по ответу подростка, которого спросили о его впечатлениях от только что увиденного спектакля: ««Ouin, tsé, j’veux dire, me semble en tout cas, bin ch’sais pas, me semble, chus sûr que… comme, mais en tout cas… ch’sais pas trop comment ch’pourrais dire ça, tsé…» (Да, то есть мне кажется, ну, я не знаю, мне кажется, я уверен, что... типа, но в любом случае... я не знаю, как я могу это сказать, понимаете...»... конец цитаты (Она приводится мной точно, дословно, полностью). Молодой человек передернул плечами и ушел, выглядя немного грустным, немного униженным, так и не сумев сформулировать ничего вразумительного в ответ на совсем не сложный вопрос.
Это убогое изречение - прекрасная иллюстрация провала преподавания французского как родного языка в школах этой страны, который все никак не может родиться. И все же есть те, кто утверждает, что сегодня молодые квебекцы выражают свои мысли гораздо лучше, чем тридцать, сорок или пятьдесят лет назад. Так считает Жеральд Лароз, бывший президент CSN, который приписывает этот «огромный прогресс» ста двадцати четырем тысячам учителей Квебека, которые проделали «замечательную» работу, и так далее. Такого же мнения придерживается и бывший член бюро Общества переводчиков Квебека10, который считает, что уверенность, с которой профессиональные спортсмены отвечают на вопросы спортивных комментаторов по телевидению, - еще один явный признак прогресса, достигнутого во французском Квебека. Уверенность миллионеров...
Язык - инструмент мышления
Нельзя не сказать, что способность наблюдать, воспринимать и отражать окружающий нас мир не зависит от точности имеющегося в нашем распоряжении инструмента. Отсюда вытекает жизненная важность наличия внятного, структурированного языка - языка, который является движущей силой и катализатором внятных, структурированных ментальных процессов. Если верно, что язык развивается в темпе создавшего его общества; если верно, что это сложный инструмент для наблюдения, восприятия, осмысления и выражения мира (для себя и для других); если верно, что это есть протокол для чтения и записи наблюдаемой или воображаемой реальности, то так тому и быть! До тех пор пока люди не найдут и не усовершенствуют другие средства познания, именно через язык они будут вступать в сознательный контакт с объектами своего познавательного процесса 11.
Когда два субъекта используют один и тот же язык для общения друг с другом, мы имеем право предположить, что между ними существует негласное соглашение об определенном количестве основных правил, регулирующих отношения между различными элементами дискурса, и эти правила призваны обеспечить осмысленность того, что они говорят. Также предполагается, что оба согласны со значением слов, которые они используют.
Итак, вопрос прост: правила - это элементы кода доступа для формирования идей и их выражения. В этом отношении ни одно правило не является настолько сложным, чтобы его нельзя было выучить. И неважно, сложное правило или нет: вы должны его знать. Это требует усилий? Ну что вы! Вы скоро поймете, что дешевле выучить сложное правило раз и навсегда, чем рвать на себе волосы каждый раз, когда вам нужно взять в руки ручку12. Поэтому, когда в результате гениального хода, благими намерениями которого было облегчить жизнь малышам, чиновники от образования решили разрешить детям писать gato вместо gâteau, пока они не станут достаточно взрослыми, чтобы понять, что gâteau пишется не gato, а gâteau, и когда, охваченные инновационной лихорадкой, эти кандидаты в волшебники постановили, что домашние задания детей должны быть упрощенными и изгнали диктанты из класса, они добились обратного тому, что намеревались сделать: они все усложнили.
В самом деле, в тот день, когда эти подопытные дети поняли, что их ввели в заблуждение и что им придется отказаться от этой орфографии, чтобы выучить новую, более «трудную», но, к несчастью, единственную «истинную форму» слов, они должны были спросить себя, что имели в виду разработчики программы по французскому языку, говоря, что хотели «облегчить ситуацию».
В результате работы, выполняемые студентами в СЕЖЕПАХ («колледжах общего и профессионального образования»), слишком часто представляют собой настоящую трясину «идей» или опасное минное поле логики, взрывающейся фейерверками, которые настолько же смехотворны, насколько и бессмысленны. А их преподавателям приходится уделять больше времени, чем когда-либо прежде, на исправление этих работ, поскольку им трудно понять тексты с нарушенной пунктуацией, несуществующей лексикой и стробоскопическим синтаксисом. Тексты многих студентов часто настолько запутаны, что они сами признаются, что не могут вспомнить, что они имели в виду, когда писали их...
Таким образом, упрощенческий тезис, семена которого можно найти в гнилом плоде глупости, известном как популизм, всего за несколько лет сумел подорвать фундамент здания, которое долго и терпеливо возводилось и которому еще предстоит справиться с огромным внешним давлением, о чем мы знаем.
Капитуляция
Один учитель, вышедший уже на пенсию, рассказал нам, что с начала пятидесятых годов каждые пять лет или около того приходилось снижать критерии обучения и перевода в следующий класс, потому что, если бы условия оставались на том же уровне, что и всегда, контингент учащихся неумолимо падал бы - а неудачи и отсев становились бы все более многочисленными.
Поэтому мы требовали все меньше и меньше от все более необразованных учеников, которым приходилось довольствоваться все меньшими знаниями, чтобы «сдать экзамен»; и так, пятилетка за пятилеткой, мы выпускали все больше и больше невежественных учащихся, которые были все менее и менее квалифицированы!
Было бы несправедливо приписывать эту катастрофу исключительно извращенному влиянию «доклада Паран». Не нам осуждать демократические намерения авторов последующих реформ. Не стоит удивляться тому, что, учитывая темпы их проведения, эти реформы привели к ряду неудач и провалов на этом пути. Однако необходимо отметить, что ускоренная эрозия языковых навыков нашей молодежи не могла бы произойти без согласия смирившегося общества, которое отказалось от своих полномочий вмешаться, отказалось от своего авторитета, проявляя непостижимую терпимость психотерапевта перед лицом растущей наглости молодых людей, разочарованных в пятнадцатилетнем возрасте тем, что им позволили «экспериментировать», и поддавшись бурному потоку их прихотей, спровоцированных, подпитываемых и усугубляемых варварской, манипулятивной и безответственной рекламой, которая проникает во все, не уважает ничего и развращает все, к чему прикасается.
Более того, статистика преподавания французского языка в наших школах показывает, что с 1950 года ответственные за разработку программ заменили обязательное изучение и необходимое владение родным языком педагогикой «функциональной» грамотности, которая является почти факультативной и не имеет особого значения, Это постепенно привело к тому, что все педагогическое сообщество (да и все общество Квебека) стало считать, что приблизительное знание французского языка лучше, чем ничего, и более чем достаточно для подготовки студентов - как будто язык является вспомогательным компонентом базы знаний человека, тогда как на самом деле он является ее основой. Несомненно, ослепленные обещаниями расточительного двадцатого века, который выбросил на свалку все, что не изобрел сам, якобы разумные люди стали саботировать изучение французского как родного языка и отбрасывать методы обучения, которые уже не нуждаются в доказательствах 13.
Результаты этой зловещей инициативы сегодня можно услышать из уст наших политиков, наших бизнесменов, наших профессионалов, наших артистов (особенно «комиков», чей уровень языка почти всегда находится на уровне плинтуса), а также на волнах нашего общественного радио и телевидения, где тарабарщина коверкает язык даже самых лучших их представителей.
Падение
В середине 1980-х годов нас пригласили присоединиться к команде оценщиков для вступительного экзамена в Общество переводчиков Квебека. Ни один из двадцати кандидатов, которых нам дали, не смог продемонстрировать минимальные знания и навыки, необходимые для сдачи экзамена...
Десять лет спустя мы спонсировали переводчиков-практиков, только что окончивших университет, которые готовились к аналогичному экзамену, на этот раз в Онтарио. Увы! Бедные молодые люди знали свой родной язык еще хуже, а английский - так же плохо, как и их предшественники, продираясь сквозь бессмыслицу, недомолвки и недопонимания, пока не пришли к галлюцинаторной, почти сюрреалистической интерпретации очень простого текста, усыпанного обескураживающе очевидными «ловушками», которые невозможно не заметить... как рояль в ванной! Более того, если бы вступительные экзамены в школу перевода при Монреальском университете проводились с половиной трети от четверти той строгости, которой подвергались лично мы 30 лет назад, всех пришлось бы отсеять. Более того, некоторые студенты получили бы степень бакалавра, не имея даже минимальных знаний французского языка, а многие из них страдали бы такими серьезными недостатками, что нам пришлось бы добавить год, а затем два года коррекционной работы, чтобы научить их основам, от которых они были так жестоко отлучены.
Некоторые даже наивно полагали, что выучат английский в школе перевода! Не будем забывать, что речь идет о студентах, которые за время учебы должны были проявить особый интерес, вкус и талант к письменному слову, ведь они выбрали специальность, где компетентность измеряется, по большей части, пониманием исходного языка и владением языком перевода. Интересно, чему их учили на протяжении всех лет обучения, от начальной школы до колледжа, чтобы они оказались в университете такими обделенными. Мы с содроганием думаем, каково приходится студентам других дисциплин, и что это сулит нам в будущем. Мы уже знаем, что языковые знания тех, кто не бросил учебу, кто получил степень и у кого, похоже, все складывается наилучшим образом, то есть они работают, полны абсурда, несуразности и приблизительности.
Можете ли вы привести несколько примеров? Вот лишь несколько: des événements qui s’accaparent les rues (события, которые захватывают улицы (журналист); ); c’est un chantier que vont bénéficier l’ensemble des Centres de ressources это проект, который принесет пользу всем ресурсным центрам (министр); c’est un marché plein d’opportunités qu’il va falloir adresser même si on fait vingt zerreurs par jour это рынок, полный возможностей, которые нам придется решать, даже если мы будем делать по двадцать ошибок в день (очень важный бизнесмен); исследователи задавались вопросом (обозреватель); эти электроприборы ломались (эксперт); si vous êtes un lecteurtrice du Devoir если вы читательница газеты Le Devoir (звездный радиоведущий Radio-Canada); on est loin de la coupe aux lèvres мы прошли долгий путь от чашки до губ (адвокат); y’a des écrivains chez qui on peut dire: voilà ce dont ça part есть писатели, у которых можно сказать: voilà ce qu'ça part (звездный радиоведущий «Радио-Канада»); une nouvelle qui vient instantanément du Vatican новост, которая мгновенно приходит из Ватикана (обозреватель); faire des choses auxquelles elle se sentait exclue делать то, от чего она чувствовала себя отстраненной (врач); les CLSC ne peuvent pas répondre aux attentes qui sont adressées à leur endroit CLSC не могут оправдать возложенные на них надежды (ведущий); les huit premières minutes sont difficiles à être rencontrées первые восемь минут трудно встретить (очень, очень высокопоставленный государственный служащий); que les parties se soient assis ensemble (государственный служащий); quand la Couronne s’objecte (журналист); chutrezeredetse (je suis très heureux d'être ici) (спортсмен); si (on) nous bâillonne les mains (le maire d'une petite municipalité); un univers auquel il est familier (аниматор); il y a toute une panacée (человек имел в виду panoplie); on a déterré les restants de la famille tsariste (журналист); on alléguait que l’accusé avait placardé les enfants (прокурор); ses 600 000 zouailles (колумнист); je vais vous parler des points faibles et des points forts de créer un centre de l'escrime au Canada (обозреватель); les sept astronautes de Discovery débutent leur période de quarantaine de sept jours (bulletin de nouvelles, Radio-Canada); cette conclusion-là, vous ne l’achetez pas tout à fait, quand même (обозреватель); ce serait comme bien que t'installe d'autres composantes importantes de office dans le futur (comme excel et access access entre autre) (специалист по компьютерной технике); l’information qui vient de précéder (аниматор); maintenant qu’il siégera parmi les saints des saints теперь он будет среди святых святых (спортивный обозреватель); la négociation est reportée à l’automne, en même temps que l’ensemble de la fonction publique переговоры были отложены до осени, одновременно со всей государственной службой (журналист); ces moines qui n’ont rien fait pour aider ces déportations et ces massacres эти монахи, которые ничего не сделали, чтобы помочь этим депортациям и резне (журналист, который, вероятно, имел в виду «которые ничего не сделали, чтобы помочь жертвам этих депортаций и резни); on va arrêter de parler des affaires qu’on parle depuis 30 ans (…) on va commencer à parler de d’autres choses мы перестанем говорить о вещах, о которых мы говорили 30 лет (? ), мы начнем говорить о других вещах (еще один очень, очень важный бизнесмен) - а как насчет медсестры, которая хочет faire entendre sa vision des choses?
Раз мы знаем болезнь, знаем и лекарство
Мы уже не раз упоминали ранее проблему ухудшения качества языка в профессиональных кругах, занимающихся радио-и телевизионными новостями (особенно на Радио Канада), де некоторые профессионалы испытывают невероятные трудности при произносении более десяти слов. Они не могут это сделать, не прикусив язык..
Отреагировали немногие. Покойный Марсель Пепен, который был омбудсменом канадской радиовещательной корпорации, сообщил нам, что поделится нашими мыслями и наблюдениями с кем следует. Некоторые из наших ученых коллег соблюдали величественное молчание. Другие любезно выразили свое несогласие, намекнув нам, что мы преувеличили серьезность проблемы. Некоторые поддержали наши выводы, иногда с жаром, который делает им честь. Со своей стороны, лингвистический консультант Radio-Canada г-н ги Бертран, мнение которого мы запрашивали, признал правильность наших выводов, но упрекнул нас в жесткости и суровости нашего суждения: «(...) существует большое количество ведущих и обозревателей (особенно на радио), для которых качество языка по-прежнему имеет большое значение ( ... ); в конце языкового туннеля, в который мы погружались годами (...), есть надежда; наша несовершенная система преподавания французского языка-главный виновник ( ... ) именно в это учебное заведение нужно стрелять красными шарами!»
Защита своих коллег из Радио Канада делает честь г-ну Бертрану. К сожалению для него (и для нас), не похоже, что все готовы проявить одинаковую солидарность. По случаю выхода его книги «400 языковых капсул», в которой он отвечает на вопросы слушателей и где объясняются, исправляются и заменяются правильным словом или фразой ошибки, отмеченные в газетах или допущенные мастерами электронной прессы., г-н Бертран заставил себя сказать: "я не знаю, как это сделать". ведущий шоу, на которое он был приглашен, сообщил, что его «400 капсул» были выпущены pour notre information et notre dis-trac-tion «для нашей информации и развлечения (отвлечения). Тем не менее, если есть что-то, что определенно не нужно этому ведущему, так это отвлечение. С другой стороны, чего ему очень не хватает, так это строгости, журналистской ответственности, аккуратного языка, уважения слушателей, все еще верных Radio-Canada, и т. д.
Пусть мы судим об этом по этим обрывкам языка указанного персонажа:
c’est pas pareil comme quand (…); dont je me rappelle (…); vous parlez que (…);on reparle de d’autres cadeaux (…);ça fait plus honnête, une solderie qui dure plus longtemps qu’une solde (…);ça n’a rien à voir avec la grève des infirmières dont je vais m’entretenir du cas tout à l’heure (…); on leur souhaite (pour «on le leur souhaite»); allez leur demander (pour «allez le leur demander»); etc.14Сурово ли наше суждение? Не довольствуясь тем, что он безапелляционно относился к работе своего собственного консультанта по языкам, этот ведущий намекнул, что люди, «вероятно, достаточно пожилые» ( ... ), будут «шпионить» за мастерами радиодела, чтобы ловить их на промахах. Помимо того, что такие утверждения недостойны и вызывают презрение, они свидетельствуют о полном отсутствии суждений. Когда кто-то хочет утопить свою собаку…
Чтобы ничего не скрывать от г-на Бертрана, кроме нашего уважения к нему, мы даже надели белые перчатки, чтобы щадить чувства людей, которые могли (и должны были) почувствовать себя объектом наших наблюдений. Руководство Radio-Canada должно было бы быть заинтересовано в том, чтобы серьезно навести порядок в своей конторе. Старая гвардия уступает под давлением тех, кто даёт рейтинг и кто демонстрирует безответственное пренебрежение к плохо обеспеченной, плохо обученной, почти необразованной смене 15.
Лингвистический консультант Radio-Canada относит деградацию нашего языка на счёт банкротства нашей системы преподавания французского языка, в чем он не ошибается. Действительно, на довольно репрезентативной выборке учащихся можно было увидеть, что лишь немногие учителя удосуживаются "очистить" язык вверенных им молодых людей, не говоря уже о том, чтобы попытаться заставить их понять (понимают ли они это сами?), что без надлежащего владения этим незаменимым инструментом восприятия и концептуализации мира человек обречен, по меньшей мере, на ограниченную интеллектуальную жизнь. Случайно мы встретили маленькую девочку из третьего класса, внешность которой свидетельствовала о несомненном интеллекте, но которая едва умела читать и которая в результате заявила, что не любит читать... кто говорил об убитых Моцартах?
Тарабарщина - путь в никуда
Французский язык, несмотря на свой почтенный возраст, имеет не такой древний, как шумерский, и, будьте уверены, он все еще жив и здоров. Согласно статистике Ежегодника ЮНЕСКО, в 1998 году во всем мире было опубликовано более ста тысяч наименований на французском языке. Однако в целом эти книги написаны на «стандартном», или «международном», французском языке, который служит общей идиомой для носителей французского языка на всех континентах.
Достаточно провести несколько часов в книжном магазине, чтобы убедиться, что это применимо не только к литературным произведениям и философским, дидактическим, научным или техническим трудам, но и ко всему, что публикуется в области так называемой общей «литературы», от новой авторизованной биографии вашей соседки до книг, опубликованных в интернете до секретов успеха самого высокооплачиваемого бейсболиста в мире. Обычно стиль таких писаний не очень возвышенен, часто непритязателен и неуклюже, но написано-то по-французски. Что касается жёлтой прессы, то она доказывают, что можно дразнить бессмертных мужей Французской Академии, не нарушая синтаксиса.16
Даже поэзия, с теми свободами и привилегиями, которые дает ей ее статус королевы письма, подчиняется правилам искусства. Добавим, что книги, язык которых подвергается наибольшему осуждению, часто являются переведенными книгами. Действительно, переводчики - самые скрупулезные авторы из всех когда-либо существовавших. Большинство их работ написаны безупречно с формальной точки зрения. У них мало выбора – малейшая ошибка сделала бы их ответственными за все, от Троянской войны до повешения невиновного. Однако, вопреки пословице и созданной ей дурной репутации, «перевод-это школа честности»17. Любой переводчик, достойный своего имени, считает честью уважать мышление переводимого им автора, строго учитывая при этом уровень языка и словарный запас, необходимые для составления произведения, которое должно быть ясным, понятным, читаемым.
Поэтому нет ничего удивительного в том, что именно переводчики во многих случаях восстают против безрассудства и безответственности растущего числа коммуникаторов, которые обращаются со своим рабочим инструментом жлобы; бездумно, небрежно, бесцеремонно, без элементарной осторожности требуемой для выполнения этой работы – независимо от того, являются ли они переводчиками, которые выступают в защиту языка и сетуют на неправильное использование языка этим новым поколением, взращенным на грубой педагогической культуре, переданной «учителями», которые, как порой кажется, не смогли бы в обязательном порядке правильно написать диктант уровня шестого класса (такие есть даже среди тех, кто преподаёт французский язык).
Непростительное пренебрежение, которое кажется очень модным в определенных интеллектуальных или буржуазных кругах, еще больше способствует отходу американского французского от всеобщего французского, явлению маргинализации, которое уже давно началось в Акадии и Луизиане, где меньшинства, осажденные историей, упорно хотят оставаться франкофонами, но их язык стремительно отходит от стандартного французского «Tiens-moi serré», - поет Закари Ричард).
Конечно, в наши дни уже не пишут так, как писали во времена Вийона или Гюго. Общества изменились, образ жизни изменился, отношения между людьми обновились (не обязательно в лучшую сторону, но, наконец...). Язык не избежал этой метаморфозы: словарный запас нашего века пополнился сотнями слов различного происхождения и таким же количеством новых слов, предназначенных для описания или обозначения новых реальностей. Определенный способ выражения исчез, обороты и выражения канули в лету, на смену им пришли другие, некоторые слова нашли себе новое применение. Контакты между человеческими обществами становились все более многочисленными и разнообразными, возникало множество межязыковых переносов.
Таким образом, наш язык, несомненно, развивается, и это радует. Но не следует путать динамизм с регрессивным развитием. В этом отношении можно ли назвать положительной эволюцией интеллектуальный паралич, на который мы обрекли столь многих наших молодых людей (живые силы нации!) - можем ли мы действительно поздравить себя с тем, что добились прогресса, если учесть разрушительные последствия недостаточного преподавания французского языка, родного языка, детям, постоянно находящимся под соблазном кажущейся легкости, с которой можно «говорить все, что мы хотим», невнятно бормоча, с отвисшей нижней челюстью?
Дело серьезное. Французский язык находится на пути к тому, чтобы стать вторым языком в Квебеке даже для носителей французского языка. Такое развитие событий вредно как для французского языка, так и для Квебека. Оно вредно для франкофонии. Пришло время министерству образования собраться с мыслями и заставить школы заново освоить старые добрые методы обучения не столь отдаленных времен, когда Пьера Перро и Жиля Виньо учили читать и писать.
Как бы это не было неприятно критикам старины, мы должны им сказать, что отрицая прошлое, они закрывают дорогу в будущее. Мы заявляем, что распространения компьютеров в школах будет недостаточно для изучения эффективного, полезного, удобного, практичного, умного, понятного, экспортируемого, переводимого французского языка. Со своей стороны, мы вместе с Эмилем Литтре скажем, что архаизмы должны сопровождаться пометками ограниченного использования, но мы не должны приносить их в жертву и предавать забвению. Неологизмы должны приветствоваться как в виде слов и значений, так и в оборотах, но нужно выступать против распущенности, заумности, лени, небрежности, пренебрежению к труду и легкомыслию.
Мы не первые, кто защищает наш язык от гниения из-за «людской небрежности и незнания истинных форм или истинных значений». Некоторые заявления, прозвучавшие на протяжении всего нашего столетия, имеют актуальные акценты, которые заставляют задуматься. Когда мы учились в начальной школе, в маленькой деревушке в долине реки Ришелье, там проводились кампании в пользу хорошего французского. Позже, вероятно, из-за того, что эти кампании не принесли ожидаемых результатов, последовали другие кампании, отмеченные такими лозунгами, как «хорошо говорить-значит уважать себя». Это было в сороковых и пятидесятых годах…
Позже учитель, возмущенный языковыми привычками своих учеников (и его современников), «Frère Untel» (брат имярек), если не называть его по имени, опубликовал свои "Insolences" (Дерзости). Эти письма стали сенсацией. В них он искренне осудил крайнюю бедность словарного запаса, слабую и безвольную артикуляцию говорящих, безудержное использование англицизмов, а также отсутствие синтаксической и грамматической строгости (или просто безграмотности), которые характеризовали «жоаль». Дело было в 1960 году…
С тех пор количество вмешательств людей и организаций, руководствующихся самыми благими намерениями, в мире увеличилось. Уже не сосчитать всевозможных инициатив, предпринятых в защиту нашего языка, разрывающегося между традициями и современностью, раздираемого противоречиями страны, которой нет, этой родины, зажатой между прошлым, которое быстро исчезает, и будущим, которое невозможно определить. Мы больше не считаем возмущенных возгласов, испуганных инъектив критиков наших «неправильных языковых манер»; мы больше не считаем книг, брошюр и статей со всеми этими обвинения в неряшливости, непоследовательности, путанице или неясности речи людей, которые презирают правила своего собственного языка. Нет, конечно, мы не первые. Но если нам придется быть последними, мы будем последними. Даже против течения.
No comments:
Post a Comment