Какой французский нужен нам в Квебеке?
Предисловие переводчика
Три статьи Ричарда Вайлбреннера (или Ришара Велбренера, я же не знаю, как он сам
произносит своё имя), две из них я предлагаю в своём переводе, я прочитал
впервые примерно в 2003 году. Потом не раз перечитывал, но никогда до
возникновения своего блога, где можно печатать объёмные вещи, у меня не
возникало мысли перевести его. Вернее не так. Мысль, может и возникала, на
манер перекидного моста у гоголевского (не путать с гуглевским) Маниловым, но
пока я не понял всей прелести машинного переводчика ДипЭль, у неё не было
никакой возможности “воплотиться в пароходы, строчки и другие долгие дела”.
Сразу скажу, что точку зрения автора я разделяю на 95%. Потому что более 15 лет
работал бок о бок с носителями того самого “квебекского варианта” французского
языка. И кроме того, получив в 2010 году диплом переводчика с английского на
французский в университете города Монреаль, я стал, по просьбе начальства,
править электронные письма сотрудников отдела пейджеров (существующего до сих
пор, кстати, хотя и в сильно урезанном виде но уже без меня, пенсионера
дорвальского значения). И понял, что французский в Квебеке лежит где-то очень
близко к уровню плинтуса. Я видел перлы по восемь-десять ошибок в пяти словах.
Я общался с людьми типа нашего консъержа в квартире, которую снимал,
говорившего на ужасном жоале (термин объясняется ниже), которого я понимал на
60% при всё при том, что тему жоаля изучал достаточно глубоко.
Почему не на все 100%? Потому что, по прошествии
практически 20 лет, я вижу, что ничего страшного не произошло, совсем чёрные
прогнозы Ричарда не оправдались, и французский язык в Квебеке жив и жить будет.
Я не знаю, как обстоит обучение ему в школах провинции, хотя мой друг и
преподаёт там уже более четверти века, но думаю, что худо-бедно учат. Не
интересуюсь. Просто будущее Новой Франции, а по большому счёту Канады и вообще
глобуса мне, как и Лую какому там – хоть потоп, хоть притоп, а хоть прихлоп. Но
поскольку я, как Антоша Чехов, люблю холодным бесстрастным взором и свысока
обозревать окружающий мир, то вот перевёл. Пока одну статью Вайлбреннера,
потом, возможно, дойдут руки и голова до другой. А может и нет.
Апдейт, сделанный уже после того, как я перевёл первую
статью. Хотел посмотреть, издан ли в Квебеке тот никому не нужный по мнению
Вайлбреннера словарь “квебекского языка”, о котором он говорит в статье.
Похоже, что нет. Только в “Мультисловаре” под редакцией Мари-Эва де Вилье (Marie-Éva de Villers)
издание года 2007, когда я ещё учился, у меня пылится на полке, – вот сейчас
впервые с года издания взял его в руки, – есть раздел “квебекизмы” и это
правильно, я считаю. Отдельный словарь был бы глупостью, хотя, вроде, такой издан
во Франции под эгидой Робера. Но не об этом хочу сказать.
Вот что говорит Мари-Эва: “… качество языка в Квебеке в
последние годы улучшилось. Квебекские школьники обычно занимают очень высокие
места в тестах Программы международной оценки успеваемости учащихся (PISA), проводимых Организацией экономического сотрудничества
и развития (ОЭСР)”. Однако автор словаря сожалеет о том, что это явление,
похоже, “обратно пропорционально” тому, что происходит в СМИ. Хотя, казалось
бы, французский язык должен был быть полностью освоен квебекскими ведущими и
журналистами, то это совсем не так. Сегодня, по ее словам, слишком многие СМИ
используют “более развязный стиль из желания понравиться, звучать непринужденно
и дружелюбно”.
Ну что ж, как ховорится tant pis – тем хуже.
Смотреть и слушать канадские СМИ значит себя не уважать, по моему твёрдому
убеждению.
Автор хочет заявить следующее: это не он выбирает цвет;
не его идеи вызывают тревогу, её вызывает настоящее положение дел; а тот, кто
не встревожен сложившейся ситуацией, не отдаёт себе отчёт, как обстоят в
действительности дела. Либо у них нет инструментов, необходимых для адекватной
оценки, либо потому, что они зарывают голову в песок. Автор уточняет, что его
выводы являются результатом медленного и терпеливого наблюдения за языковыми
явлениями, и что он ничего не выдумывает, когда утверждает, что французский
язык находится в очень плохом состоянии почти во всех районах Квебека. Он
добавляет, что ситуация гораздо серьезнее, чем принято считать, и что если
компетентные органы не предпримут немедленных, энергичных, смелых и
просвещенных действий, обеднение нашей так называемой “квебекской разновидности
французского языка” будет необратимым.
При таком темпе развития событий может случиться так, что
всего через пару десятилетий этот “квебекский вариант” станет общим языком
“франкофонов” Квебека – но этот псевдоязык будет непригоден для всех, кто хочет
общаться с другими французскими обществами в мире. Вот почему, без радикального
перелома господствующего мышления, основные франкоязычные газеты будут
представлять интерес только для ограниченного круга посвященных, или же они
закроют свои последние страницы, за неимением достаточно квалифицированных
журналистов, чтобы заполнить их, за неимением читателей, которые еще способны
их читать. Квебек отвернется от своей истории и своей судьбы. Она будет
напрасно сопротивляться двум столетиям экономического и политического
колониализма. Острие французской культуры в Северной Америке будет разбито
апатией и менталитетом государственных служащих, кажущейся неприступной
крепостью трусливых профессиональных болтунов, которые являются позором нашего
общественного радио и телевидения, и слишком легкой отставкой нашей самой
влиятельной элиты, которая делает вид, что говорит на “эгалитарном”,
самодовольном языке, тем самым подавая постыдный пример самодовольства. Если не
произойдет чуда, Новая Франция не отпразднует свой пятисотлетний юбилей.
Это “апокалиптическое” видение возникло не в голове
пессимиста, которому доставляет удовольствие пугать людей. Это результат
подхода, который, хотя и является эмпирическим, не становится от этого менее
объективным. В этой связи автор указывает, что он не просто критикует ситуацию,
которую в любом случае другие осветили задолго до него, а предлагает решение,
основанное на трех принципах, которые базируются на очень простой логике:
1.
Обучение
родному языку является основополагающим компонентом образования школьников.
2.
Владение
родным языком необходимо для получения любых знаний.
3.
Эта
компетенция должна быть приобретена к концу начального цикла обучения.
Эти три принципа являются основой интеллектуального
развития детей, и они должны лежать в основе любой языковой политики,
направленной на исправление ситуации, которая ставит под угрозу будущее
французского языка и культуры в Квебеке.
I –
Что такое язык?
Язык – это совокупность знаков, несущих смысл и
распознаваемых говорящими, которые используют их для общения друг с другом и
придания смысла своей речи. Каким бы ни был язык, какова бы ни была степень его
эволюции или сложности, эта конвенция распространяется и на отношения,
существующие между знаками, которые его составляют. Таким образом, язык – это
система, состоящая из набора знаков, основополагающими элементами которой
являются алфавит и лексикон. Эта система также включает правила, регулирующие
логические отношения между частями речи, совокупность которых составляет
грамматику и синтаксис. В буквальном смысле
язык
– это и речь, т.е. “функция
выражения мысли” Lalande, André, Vocabulaire
technique et critique de la Philosophie, Presses universitaires de France,
Paris, 1962. В феноменологическом смысле язык все
еще остается речью, на этот раз в своей самой первичной, а также самой полной
форме. Он неотделим от явлений, которые заключаются в восприятии, ощущении,
наблюдении, понимании, осмыслении, интерпретации, описании, объяснении
реального или воображаемого. Он неотделим от деятельности, которая
подразумевает разум, интуицию, эмоции и чувства, волю, желания и страсти.
Именно язык синтезирует человечность человека, то качество, благодаря которому
наш вид обладает способностью знать, что он существует, и что он существует во
времени. Язык – это гораздо больше, чем случайная характеристика человеческой
личности: это условие ее идентичности, более того, ее существования.
Так происходит со всеми языками, так происходит с любой
речью, и все живые существа имеют язык, который подчиняется этому определению.
От свиста и парадов птиц до песен китов, от метаморфоз и многоцветья
земноводных и бабочек, от криков и гримас обезьян или хищных кошачьих до
зловонных эманаций некоторых мелких млекопитающих – любая речь состоит из более
или менее субтильных знаков, призванных передать смысл: угрожать, запугивать,
отталкивать, желать, просить, соблазнять, утешать… Так и с речью, используемой
человеком, иногда в подражание языкам других животных, но всегда для
удовлетворения потребности говорить, петь, показывать, вызывать, предлагать. В
качестве речи, язык в конечном итоге похож на все формы искусства, возникшие
благодаря творческому гению человека, от рисунка до живописи и скульптуры, от
танца и пантомимы до песни, музыки и театра, все выражения, которые используют
средства, соревнующиеся в изобретательности, и будучи доведенные до предела
совершенства, достигают удивительной простоты. В этом отношении даже молчание
может быть значимым, даже неподвижность несет в себе послание, а мудрость
старых камней говорит на языке, секрет которого предстоит разгадать.
Иероглифическая письменность Древнего Египта, например,
представляет собой язык шифров, и терпение многих иностранных исследователей
истощилось раньше, чем самые упорные проникли в его смысл. Языки – это
действительно очень тонкие коды, которые могут долгое время оставаться
непостижимыми для того, кто не посвящен в их тайны. Однако такая инициация
происходит спонтанно между поколениями носителей одного и того же языка.
Ребенок, который начинает говорить, подражает фонемам (т.е. звукам), которые он
слышит, как произносят его родители, и учится владеть ими по мере того, как его
голосовые органы развиваются и становятся более надежными. Ребенок еще не
знает, что эти звуки – знаки, а знаки – слова. Он узнает это позже, и чем
раньше, тем лучше. Именно поэтому изучение родного языка неизбежно предполагает
систематическое обучение, начиная с первого класса начальной школы, когда
ребенку исполняется пять или шесть лет. Именно на этом первом обязательном
этапе на пути к знаниям ребенок знакомится с основными правилами, регулирующими
отношения между знаками его языка. К подростковому возрасту они обычно имеют
большой словарный запас и овладевают простейшими правилами грамматики.
Изучение родного языка происходит в критический момент
интеллектуального развития ребенка. В качестве важнейшего аспекта общего
образования преподавание первого языка обязательно сопровождается программой
чтения, призванной способствовать установлению связи между знакомством с
механикой языка и открытием его стилистики. Ребенок, не умеющий читать, не
сможет будет испытывать серьезные трудности при выражении своих мыслей в
письменной форме. Правда в том, что он не сможет писать, а значит, не сможет
описывать, демонстрировать, объяснять, потому что невозможно делать эти вещи
эффективно, если у вас есть только рудиментарные знания родного языка. Изучение
так называемых “точных” наук, таких как биология, физика, математика или
астрономия, остается неполным до тех пор, пока оно не опирается на прочную
основу, которую гарантирует владение родным языком для любого интеллектуального
начинания. Так было на заре истории науки, так есть и сегодня, когда контакты и
обмены между учеными разных дисциплин, чужих культур и традиций множатся со
скоростью, навязанной стремительным развитием средств коммуникации. Именно
поэтому владение родным языком тесно связано с изучением любой дисциплины, так
же как и с открытием мира, в котором человеку суждено жить и в который он
призван внести свой вклад.
Такая связь между владением родным языком и приобретением
знаний не является случайностью или плодом воображения: она неизбежна. Язык сам
по себе является точной наукой, и интеллектуальное упражнение, связанное с
изучением его правил, является научной деятельностью во всех смыслах этого
слова, упражнением, которое тем более важно, что оно не только приводит ребенка
к тому, что он мало-помалу открывает секреты одного из самых выдающихся
творений эволюции – языка, в данном случае своего собственного языка – но и
предлагает ему осознать необходимость хорошо владеть им, чтобы иметь
возможность использовать его в полной мере. Усилия, которые требует это
посвящение, конечно, реальны, но это вызов, с которым юный интеллект вполне
способен справиться. Если бы это было не так, школьники никогда не смогли бы
рисовать на странице произвольные знаки, мало похожие на звуки, которым они
соответствуют, а затем соединять их вместе, чтобы образовать слова, которые
“что-то значат”, слова, которые они узнают и используют для построения
предложений и выражения мысли, чувства или эмоции. Самые сложные правила,
какими бы сковывающими и требовательными они ни были, отнюдь не являются
непреодолимыми. Далеко не всегда они являются препятствиями на пути прогресса
учащихся, они, если мы готовы допустить метафору, являются ключом к машине для
путешествия в пространстве и времени концепций и идей. Именно владение
правилами во всей их сложности позволяет разработать тезис или гипотезу,
сформировать проект, лелеять мечту. Обратите внимание, что такие правила
существуют в латентном состоянии во всех языках, независимо от того, есть ли в
них письменность или нет. Маркеры, которые они предлагают для рассуждений,
присущи естественному процессу мышления, и их можно сравнить с
нейромедиаторами, которые обеспечивают прохождение нервных импульсов между
нейронами. Другими словами, они помогают нам мыслить связно. Именно поэтому
понимание механизмов языка помогает нам понять механизмы мышления.
Роль учителей в этом отношении является решающей. Именно
они должны представить изучение грамматики не как “неудачныое, проходящее
время, которое снужно провести в ожидании “серьезных вещей”, а научить учеников
воспринимать грамматику такой, какая она есть на самом деле, то есть лучшим
инструментом, разработанным человеческим мозгом для упорядочивания своих идей.
Таким образом, школа несет ответственность за то, чтобы дети стали
компетентными пользователями родного языка, особенно в тех случаях, когда семья
или социальная среда их подвела. В таких случаях школа должна заменить
родителей и круг их общения и восполнить пробелы в языковых навыках детей, пока
еще есть время. Когда преподавание родного языка не отвечает потребностям этих
детей с их пытливым умом и жаждой знаний, наказанными оказываются именно дети.
Нет ничего печальнее, чем видеть, как двенадцати- или тринадцатилетний мальчик
или девочка с трудом формулирует мысль или наблюдение, или затрудняется
выразить чувство, но не из-за психологического расстройства или умственной
отсталости, а из-за того, что его или ее не приобщили к использованию
инструмента – родного языка. Как правило, у такого ребенка нет словарного
запаса (он не прочитал ни одной книги в своей жизни), он не умеет писать (никто
не научил его составлять из букв слова). Короче говоря, он калека. Нет лучшего
сслова для описания состояния интеллектуальной недостаточности, на которое он
был обречен, возможно, безвозвратно. Как он может утверждать, что приобрел
достаточно знаний в области антропологии, истории, географии, права или
медицины, чтобы объявить себя антропологом, историком, географом, юристом или
врачом? Как он сможет серьезно относиться к изучению другого языка, если он
даже не знает, как пользоваться своим родным?
Конечно, для туристической поездки может быть достаточно,
допустим, выучить пятьдесят итальянских слов и проделать путь от Рима до
Флоренции, вернувшись домой полным прекрасных воспоминаний, но этого не хватит,
чтобы читать “Шесть персонажей в поисках автора” на языке Пиранделло. Именно
поэтому преподавание родного языка должно быть таким же педантичным, как и
любого другого предмета. Конечно, мы можем искусственно удерживать учеников в
школе, будучи менее требовательными к ним, и, обрекая их на годы блуждания по
коридорам, выдать потом незаслуженный ими диплом, свидетельствующий об усилиях,
которые не были приложены, потому что их не были востребованы. Однако одежда не
делает человека человеком, а пергамент – ученым, и количество студентов,
добившихся успеха в школьной карьере, не может быть увеличено за счет снижения
требований к получению дипломов. Студент добился успеха, если он чему-то
научился. А чтобы он чему-то научился, его должны были этому научить.
Читатель уже понял, что качество преподавания на родном
языке не имеет ничего общего с так называемой элитарностью. Дело обстоит
гораздо проще и лишь в том, чтобы дать детям полезные знания и научить их
правильно их использовать. Если не обязательно и не желательно, чтобы каждый
говорил как академик, то необходимо, чтобы он хотя бы знал правила употребления
мужского и женского рода, единственного и множественного числа, согласования
сказуемого с подлежащим и дополнениями пряым и коспенным и прилагательного с
определяемым словом. Именно этими правилами больше всего злоупотребляют
студенты, которые путают род и обозначают единственное и множественное наугад,
не различают инфинитив и причастие и имеют более чем ограниченный словарный
запас, состоящий из слов, точного значения которых они не знают и которые они
используют без разбора. Можем ли мы верить, что однажды они станут гражданами,
способными размышлять, анализировать и рассуждать, если мы не предпримем
необходимые шаги для исправления этой ситуации?
Задумывались ли мы когда-нибудь о том, что, возможно,
именно невежество, в котором мы держим школьников, лишенных надлежащего
обучения на родном языке, лежит в основе их разочарования в изучении любого
предмета? Что молодые люди могут чувствовать себя растерянными, что именно их
языковая некомпетентность не позволяет им стать “знающими” в какой-либо области
– и это толкает их бросить школу? Что, оказавшись неспособными добиться
реального прогресса в предметах, требующих достаточного владения языком, а значит,
и механизмами мышления, они приходят к убеждению, что слишком неумны, чтобы
стремиться к учебе в колледже или университете? Чтобы они вели себя как
недоумки, которыми они не являются, но которыми они обязательно станут, когда
бросят учебу, если мы им это позволим?
II –
Языки и общества
Мысли путешествуют по всему миру, как говорится. Язык, на
котором они сформулированы, – это парус, который несет их по земному шару. В
ходе обмена между социолингвистическими группами неизбежно возникает ситуация,
когда слова, используемые для обозначения местных особенностей или новых
продуктов, сопровождают объекты обмена и перенимаются жителями
стран-реципиентов, поскольку в языке последних еще нет слов для обозначения
этих объектов. Следует отметить, что эти “объекты” включают все продукты
человеческого интеллекта и промышленности, что они охватывают идеи, искусства и
науки, а также технологии и торговлю, и что их понимание не может быть
ограничено строго материальными предметами потребления.
При необходимости говорящие натурализуют эти иностранные
слова и интегрируют их в свой язык. Обычно они изменяют оригинальное написание
и произношение в соответствии с правилами образования новых слов в своем
собственном идиоме, так что эти иностранные слова, при условии, что они не
являются предметом мимолетного благорасположения и сохраняются в силу
употребления, обогащают сокровищницу принимающего языка. Такова судьба большого
количества слов с четырех концов света, иногда настолько хорошо усвоенных французским
языком, что открытие их этимологии до сих пор удивляет многих. В лексиконе
нашего языка есть даже слова неизвестного происхождения, которые сопротивляются
любой попытке идентификации, например, Ris (de veau) (Кулинарный термин означающий (телячью) зобную
железу, где слово ris
идёт от латинского risus – здесь и далее курсив означает “примечание переводчика”
– прим. перев.) или глагол baratter (мешать масло в в сосуде, называемом baratte). Это явление неологизма путем заимствования иностранных
слов присуще самому динамизму всех языков. Было бы бесполезно бороться с ним
только ради защиты иллюзорной чистоты речи, которая по своей природе, как живой
организм, находится в постоянном обновлении и непрерывной эволюции.
В наше время именно на языке крупных военно-промышленных
финансовых империй происходит большинство международных обменов коммерческого
или научного характера. Этот “язык бизнеса” вытесняет национальные языки,
иногда с помощью nihil obstat советов директоров, которые стремятся отказаться от
своего собственного языка в пользу этого нового lingua franca,
который, как говорят, обладает качествами, необходимыми для обеспечения
эффективной коммуникации между исследователями или для заключения выгодных
контрактов, как никакой другой. Это суровое суждение о самодовольной жестокости
реальности, примеров которой не так уж и мало в истории международных
отношений, и следует сожалеть, что после тысячелетий прогресса мысли мы все еще
поклоняемся золотому тельцу и уделяем самым богатым среди нас неумеренную
важность и влияние, которые они осуществляют не благодаря своему тонкому уму, а
лишь благодаря своему весу на фондовом рынке. Такое извращение ценностей
заканчивается тем, что мы забываем, что качество жизни общества зависит от
качества мышления его интеллектуальной или художественной элиты, конечно, но
также и от качества мышления его коммерческой и финансовой элиты, и что
качество мышления связано с качеством языка.
Поэтому невозможно стоять в стороне и наблюдать за
вторжением терминов или выражений иностранного происхождения движимых текущими
тенденциями, снобизмом и невежеством, вступают в прямую конкуренцию с
существующими словами, стремясь их вытеснить. Проблема не только в том, что эти
слова занимают место устоявшихся французских эквивалентов. Дело также в том,
что их вторжение мешает пониманию дискурса. Собеседник, знающий условности и
правила французского языка, встанет в тупик перед такими словосочетаниями как “établissement licencié”
(“уволенное учреждение” в попытке сказать “лицензированное“) , “la Banque N…, pour une” (Банк Н, ради одного” вместо, “Банк Н, например”)
или “ce comité répond directement au premier ministre” (Этот комитет отвечает прямо премьер-министру вместо
того, чтобы сказать “подчиняется, подотчётен ему”). Именно существование
условности, конвенции, договорённости позволяет носителям разных культур, таких
как сенегалец, бельгиец или квебекец, общаться друг с другом, поскольку они
используют один и тот же язык. Именно требования французского языкового кода
означают, что “француз” может не только понимать своих соотечественников, но и
разговаривать с представителями других культур, будь то камерунцы, швейцарцы,
египтяне, румыны или тунисцы, или даже “квебекцы из Квебека”, если они
используют французский язык так же, как и он.
Умножение количества аберрантных рабочих мест, которое мы
наблюдаем почти в каждой среде в Квебеке, кажется тем более подозрительным, что
нам ездят по ушам утверждениями типа: “Квебек – первое французское общество в
Америке”, “Квебек – страна, открытая миру” и т.д. Но Квебек, который «implante une réforme»
(имплантирует реформу) после консультаций с «comité aviseur»
(комитет-советника (калька с английского advisory committee, правильно – comité consultatif – консультативный
комитет), – это Квебек, который замыкается в
себе. Никто не понимает такого жаргона. Стоит помнить, что конвенция знаков,
которой придерживаются люди из разных стран, использующие общий язык, никоим
образом не отменяет факты культуры, характерные для каждой из этих стран. Такая
конвенция не исключает создания особых знаков для удовлетворения конкретных
потребностей. Легитимность этих регионализмов неоспорима. Они необходимы для
объяснения мира, в котором живут говорящие. О них говорят, что они полезны, они
занимают свое место в общем лексиконе языка, но они не составляют
“разновидность” французского языка. Это слова, используемые в одной части мира,
употребляемые в определенном смысле в этом месте, но они принадлежат
французскому языку. С другой стороны, варваризмы и неуместности, подобные тем,
что приведены в качестве примеров выше, не являются регионализмами, и нет
необходимости интегрировать их в наш язык.
Язык всегда зависит от обстоятельств, в которых он
используется. Далеко не все наши современники вдаются в его тонкости. Им
нравится отстаивать свою независимость от подлинного значения слов в своей
речи. “Мы понимаем друг друга одинаково”, – говорят они, и этого для них
достаточно. К черту скептиков и граммар-наци, делающих вид, что не понимают,
что им говорят. Например, тот факт, что смысл требует употребления именно этой
временной формы, а не другой в подчиненном предложении после настоящего или
будущего времени (простого или предшествующего) в главном, не меняет смысл
сказанного. То, что глагол должен употребляться со вспомогательным “avoir” и никогда в прономинальной форме, волнует их меньше
всего. Они “s’objectent (возражаются)” против того или иного и “s’accaparent (завладеваются)”
всем подряд без малейшего стыда. Плеоназмы, тавтологии, трюизмы и алогизмы
входят в ежедневное меню их языка. Вспомните, например, нелепые «présent sur les lieux» (“присутствует на месте” – вместо просто “присутствует”, или «potentiellement dangereux»
(“потенциально опасен” вместо
просто “опасен“).
III –
Сделать ошибку нормой?
Некое учёное сообщество склоняется к недальновидной
теории лингвистического планирования, согласно которой такая аберрация, как жуаль,
может выразить весь спектр эмоций и все нюансы мышления. Достаточно вспомнить,
как выглядит эта кляча (слово “жуаль” происходит от искажённого cheval – лошадь) в
письменном виде, чтобы убедиться в неуместности такого утверждения. Однако
сторонники этой теории отстаивают не менее короткий тезис, согласно которому
детей не следует садистски заставлять изучать правила чужого языка, как если бы
французский (“Франции”, разумеется) был для них иностранным: по их мнению,
грамматика, синтаксис и правописание должны быть адаптированы к самому базовому
уровню выражения. Конечно, члены этого клуба стараются не упоминать жуаль
прямо, предпочитая этому слову, обладающему непревзойденной живописной
ценностью, расплывчатое понятие “квебекская разновидность французского языка”,
которое пробилось в “Conseil de la langue française du Québec – Совет
французского языка в Квебеке, – и которое заняло кафедры франкоязычных ВУЗов
Квебека, таких как университеты Лаваля в городе Квебек, Шербруке и Монреале.
Именно этому ученому собранию мы также обязаны проектом “словаря квебекского
языка”, который освятил бы квебекское употребление, как хорошее, так и плохое,
в странном утверждении, что эта “разновидность” будет отличаться от
французского языка, но что она будет языком в той же мере, что и любой другой
язык, включая “французский язык Франции”, и что она действительно заслуживает
своего собственного словаря.
Что и говорить, прекрасный социальный проектом закрепить
синтаксические, грамматические, лексические, морфологические и фонетические
бредни квебекцев. Этого будет достаточно, чтобы придать ошибке статус “нормы”
французского языка в Америке. То есть наделить этот “язык” благородным титулом,
другими словами! После завершения этого назидательного проекта Квебек мог бы
взяться за убеждение остального франкоязычного мира в том, что его
“разновидность французского” обладает всем необходимым динамизмом и творческой
изобретательностью, чтобы стать новым общим языком не только своих граждан, но
и всех граждан других франкоязычных стран.
Вместо того чтобы тратить государственные средства на
“словарь квебекского языка”, который противоречит необходимой солидарности
Квебека с другими франкоязычными странами мира, не будет ли более
целесообразным, в его собственных интересах, а также в интересах его партнеров
во франкоязычном мире, заказать написание работы совершенно иного рода? Она
наверняка заинтересует большее число граждан, чем та кучка лингвистов с
туманными идеями, навеянными ТВ-сериалом “Au chenail du moine“, которые, в конце концов, заслуживает гораздо большего,
чем сочуственно-снисходительный кивок в свою сторону так называемых “друзей
народа”. Можно задаться вопросом, не лучше ли правительству Квебека заказать
составление крупного труда, в котором будут собраны все слова общего языка
франкофонов всего мира, начиная с самых отдаленных истоков и до наших дней, то
есть исторического словаря, который потребует систематического изучения всех
старых словарей и основных работ, прослеживающих эволюцию нашего языка;
универсальный словарь, в котором были бы перечислены все слова, сопровождаемые
всеми значениями и употреблениями, характерными для каждой из франкоязычных
стран современного мира, будь то регионализмы, архаизмы или анахронизмы;
критический словарь, в котором в дидактической форме будут собраны общие и
частные правила грамматики и синтаксиса, принципы фонетики, трудности и
нарушения нашего языка, сборник оборотов, идиом и исключений, и, наконец,
сборник основных тезисов, не только о происхождении языков, но и о языковом
разнообразии и об отношениях, которые должны быть установлены с другими формами
языка; наконец, антологический словарь, в котором будут собраны важные тексты,
написанные или переведенные на французский язык в основных областях
человеческой деятельности, таких как философия, литература, музыка,
изобразительное искусство, наука, право, социология и т.д.
Невежество и амнезия – злейшие враги любого языка.
Большой исторический, универсальный, критический и антологический словарь
французского языка позволит сохранить память о нашем языке, проследить его
эволюцию на протяжении веков и описать его современное состояние. Такая работа
была бы невозможна без компьютерных и коммуникационных средств, которые сегодня
находятся в нашем распоряжении. В век глобализации это позволит не только
объединить необходимые финансовые ресурсы, но и собрать знания специалистов со всего
мира, разместив у одного очага все культуры, составляющие франкоязычный мир.
Как инициатор и исполнитель этого крупномасштабного проекта, Квебек был бы
выдвинут на передний план франкофонии, которая объединила бы усилия для защиты
и прославления своего общего, французского языка.
Когерентные сообщества используют согласованный язык.
Невозможно будет отстаивать принцип “общего языка” для Квебека до тех пор, пока
школы не будут обязаны строго обучать детей основам их родной речи. В ходе
консультаций с Commission des États généraux – Комиссией генеральных штатов – о положении и будущем
французского языка в Квебеке заинтересованные стороны заявили, что качество
языка не может быть законодательно закреплено. На тематическом дне, посвященном
этому вопросу в Университете Шербрука, видные лингвисты поддержали ту же точку
зрения, заявив, что государство не имеет никакого отношения к простолюдинам, и
что оно не может заставить людей правильно выражать свои мысли. “Времена
меняются. Мы должны иметь дело с настоящим языком квебекцев и прогнать
ностальгический соблазн драгоценного французского языка эпохи до взятия
Бастилии”. Этот аргумент не выдерживает критики. Министерство образования имеет
все полномочия и свободу действий, необходимые для принятия и реализации в
рамках всей школьной системы программы обучения, основанной на разумном
владении первым языком жителей Квебека и, следовательно, на качестве этого
языка.
И раз уж мы заговорили о XVIII веке, давайте воспользуемся случаем и проясним ситуацию.
Французский язык практически не изменился со времен Просвещения. Его правила
остались прежними, синтаксис не изменился, и, прежде всего, некоторые
особенности употребления, термины и выражения, которые вышли из употребления
или были забыты, свидетельствуют о довольно скромной “эволюции”. Например, за
исключением некоторых незначительных типографских и орфографических
особенностей, следующий отрывок, взятый из работы, опубликованной в году M.DCC.LXXI, почти через полтора века после создания Французской
академии, мог быть написан как вчера, так и сегодня, если не завтра:
«Cependant la ƒortune de Charles,
qui dominoit en toute occaƒion celle de ƒon rival, le tira d’un mauvois pas
dont toute ƒa ƒagacité & fon adreƒƒe n’auroient pas pu le dégager. Le duc
d’Orléans, dans le temps même où il devoit épouƒer la fille de Ferdinand &
prendre poƒƒeƒƒion du Milanès, mourut d’une fievre maligne. Cet événement
délivra l’empereur de l’obligation d’abandonner une province ƒi importante à
ƒon ennemi, ou de la honte de manquer à ƒon engagement récent & ƒolennel,
dont la violation auroit bientôt occaƒionné une rupture avec la France.» Robertson,
M., Histoire du règne de l’empereur Charles-Quint, Saillant et Nyon, Paris,
1771.
Однако удача Карла, который во всех случаях преобладал
над соперником, уберегла его из неудачного шага, от которого его не смогли бы
избавить даже вся его мудрость в соединении с ловкостью. Герцог Орлеанский, в
то самое время, когда он должен был жениться на дочери Фердинанда и завладеть
Миланесом, умер от злокачественной лихорадки. Это событие избавило императора
от необходимости оставлять такую важную провинцию врагу или от стыда за
неспособность выполнить недавнюю торжественную сделку, нарушение которой вскоре
привело бы к разрыву с Францией”. Робертсон, М., История истории императора
Шарля Пятого, изд. Сайян и Нион, Париж, 1771. Французский язык в этом отрывке
очень похож на тот, который можно прочитать в книгах Маргариты Юрсенар, Мишеля
Турнье и многих других писателей нашего времени.
Ближе к нам, но все же более века назад, точнее в 1880
году, в небольшой книге мадам Матильды Бурдон мы можем прочитать следующее:
«À l’heure où Hector Vouvray
finissait sa lettre à son ami, Yseult de Breuilly regardait de sa fenêtre le
paysage que la lune inondait de clarté. Ses yeux allaient du ciel,
resplendissant et pur, à la terre, parée de ses dernières beautés; les bois
n’avaient pas perdu leur feuillage; ils apparaissaient comme une masse sombre
que les pâles rayons ne pénétraient pas; la prairie en pente, où les troupeaux
paissaient la nuit, le jardin débordant de fleurs étaient revêtus d’une couleur
argentée; aucun bruit n’agitait l’air tiède, où s’épandait l’odeur des
héliotropes et des roses; Yseult contemplait, et un sentiment d’inexprimable
félicité remplissait son âme.» Bourdon, Mathilde, Marc de Lheiningen, suivi de
Histoire d’Yseult, Bray et Retaux, Libraires-éditeurs, Paris, 1880.
“Пока Эктор Вувре заканчивал письмо своему другу, Изольда
де Брейли смотрела на залитый лунным светом пейзаж за окном. Ее взгляд
переместился с неба, сияющего и чистого, на землю, исполненную уходящей
красоты; лес ещё не сбросил листвы и казался темной массой, сквозь которую не
проникали бледные лучи. Луговой откос, где устроилось на ночь стадо, сад,
полный цветов, всё было окрашено в серебристый цвет; ни один звук не будоражил
теплый воздух, в котором витал аромат гелиотропов и роз. Изольда созерцала картину,
и чувство невыразимого блаженства наполняло ее душу. ” Бурдон, Матильда, Марк
де Лейнинген, с продолжением “Истории Изольды. Издательство Брей и Рето, Париж,
1880.
Язык этого текста не принадлежит к “разновидности
французского”, которая была бы непонятна читателю 2001
года. Даже романтизм стиля, который может
показаться старомодным для “городского” ума, не такой анахронизм, как кажется:
можно вдохнуть тот же аромат в любовном романе торонтского издательства “Арлекин“.
Другой текст, взятый из книги, опубликованной в 1910
году, убедит нас в том, что французский язык сегодня такой же, каким он был в
то время, с учетом, конечно, нескольких свойственных тому времени оборотов речи
или особенностей употребления слов. Судите сами:
«Nous n’avons jamais assisté à une
représentation de la Flûte enchantée sans nous rappeler la parole de Beethoven,
qui préférait cet opéra à tous les autres de Mozart ‘parce que, disait-il,
c’est le seul dans lequel Mozart se soit véritablement montré allemand’. En
effet, après avoir réalisé la perfection de la forme italienne dans les Nozze
di Figaro et dans Don Giovanni, il avait écrit la Flûte enchantée dans un style
nouveau, plus grave et plus élevé. Il avait d’ailleurs pleine conscience de
cette évolution, et les chefs-d’œuvre qu’il eût pu produire l’eussent
probablement montré élargissant de plus en plus cette nouvelle manière. Mais
les chefs-d’œuvre ne devaient pas venir: l’illustre compositeur mourut deux
mois après la représentation de la Flûte enchantée. Aussi, est-il difficile de
se défendre d’une impression de tristesse quand on écoute le dernier ouvrage du
maître, enlevé dans sa trente-sixième année.»
Stoullig, Edmond, Les annales du
Théâtre et de la Musique, Société d’éditions littéraires et artistiques,
Librairie Paul Ollendorff, Paris, 1910.
“Мы никогда не ходили на представление “Волшебной
флейты”, не вспоминая слова Бетховена, который предпочитал эту оперу всем
другим операм Моцарта, “потому что, – говорил он, – это единственная опера, в
которой Моцарт показал себя истинным немцем”. Действительно, достигнув
совершенства итальянской формы в “Свадьбе Фигаро” и “Дон Жуане”, он написал
“Волшебную флейту” в новом, более серьезном и возвышенном стиле. Он полностью
осознавал эту эволюцию, и шедевры, которые он мог бы создать, вероятно,
показали бы, как он расширяет этот новый стиль. Но шедеврам не суждено было
появиться: прославленный композитор умер через два месяца после исполнения
“Волшебной флейты”. Поэтому трудно избежать чувства грусти, слушая последнее
произведение маэстро, исполненное на тридцать шестом году его жизни”.
Эдмон Стоулинг. Анналы Музыкального театра. Общество
литературных и художественных изданий Книжный магазин Оллендорфа, Париж 1910
год.
Приведенный выше отрывок читается как хроника из
квебекских газет Le Devoir или Le Voir, настолько он нам современен. Следует признать, что
выражение “enlevé dans sa trente-sixième année (дословно “отнят (у нас) на тридцать шестом году жизни”,
немного старомодно и наши летописцы, возможно, написали бы сейчас “умер в
тридцать шесть лет”, или даже “ушёл” или “почил” в этом возрасте. Но это уже
вопросы стиля. Грамматика, синтаксис и орфография одинаковы.
Но если грамматика, синтаксис и орфография в порядке, в
чем проблема? Если французский язык не изменился, то чтоо грозит его будущему?
В чем причина всей этой суеты вокруг его правильного использования? Чем
объяснить готовность граждан откликнуться на приглашение Комиссии генерального
собрания о положении и будущем французского языка в Квебеке? Что является
источником чувства срочности, которое пронизывает выступления слушателей,
звонящих в программу? Почему они считают, что их лишили драгоценного достояния,
когда их детей перестали должным образом обучать в школе родному языку? И
почему они возмущаются, когда те самые люди, которые, будучи журналистами,
политиками, промышленниками, юристами и интеллектуалами, должны подавать
общественный пример воспитанного, дисциплинированного и укрощенного языка,
позволяют себе говорить как невежды под предлогом… а кстати, чего? Простоты?
Большей предрасположенности к общению? Почему, например, ведущий программы по
общественным вопросам на первом канале Radio-Canada
говорит “botcher son français”? (американизм глагола to botch –
делать плохо что-то, имея в виду “зверски коверкать его (её) французский”)?
Чтобы быть смешным? Воспламенить воображение? Неужели выражения “massacrer son français” ему мало?
Почему потребовался упрек слушателя, чтобы этот ведущий в конце концов с жалкой
усмешкой признал, что его попытка “пошутить” не всем понравилась?”
Учитывая явное пренебрежение к протестам слушателей
“Радио-Канада” по поводу качества языка его создателей, здесь не стоит питать
иллюзий. Приняв новую языковую политику, которая была официально запущена в мае
2000 года, наша несчастная королевская широковещательная корпорация выдала
своим хозяевам лицензию на загрязнение эфира всякой чепухой, если они
сопровождают ее “оправдательным предложением” или “смягчающим обстоятельством”.
Хорошая, удобная сделка! Журналист сможет рассказать самые ужасные ужасы, если
будет сопровождать их оправдывающей и смягчающей фразой. Результат? Вот такая
несуразица:
«Le pilote, qui a péri dans
l’accident, avait plusieurs années de vol, comme on dit, derrière la cravate». Дословно: “Пилот, погибший в катастрофе, имел несколько
лет летного стажа, как говорится, под своим галстуком”.
Или этот
шедевр посредственности:
«(le prix du) mazout – comme
on dit en bon français: de l’huile à chauffage… faut se comprendre…» Буквально: “(цена) мазута – как говорят на хорошем
французском языке: отопительного масла … нужно ж понимать друг друга…”.
Или ещё одна глупость:
“(…) le time-out médical… я
ищу французское слово… (глупый смешок журналиста, так и не нашедшего слова, ну да,
медицинский таймаут, чего там! (…)”.
И, наконец, это возвышенное проявление растерянного
невежества:
On n’a pas le choix, comme dit la maxime “У
нас нет выбора, как гласит максима”
– на самом деле такой максимы нет -,
И все эти «comme on dit en chinois» – “как говорят по-китайски” и прочие «permettez-moi l’expression»
“позвольте мне выражение” веселой публики наших канадских радиоволн. Итак,
вместо того, чтобы захотеть исправить аберрантную ситуацию, когда самые
неспособные люди «tiennent le micro»
“держат микрофон”, лица, ответственные за французские службы, придумали трюк,
который позволяет им обмануть необходимость профессионального мастерства. Этот
аспект языковой политики CBC, с его привкусом
невыносимой беспечности и покладистой терпимости, не сулит французскому языку в
Квебеке ничего хорошего.
Есть кое-что еще более серьезное. Компетентные
пользователи великолепного французского языка находятся под угрозой
исчезновения, их число неумолимо уменьшается с каждым днем, не только из-за
факторов вырождения и неблагоприятной контр-иммиграции, но и потому, что
практически нет смены учителям, так как наш язык не преподается в школах уже
более тридцати лет. В области перевода, в любом случае, не стоит искать новое
поколение. Их нет. Лучшие переводчики – это те, кто старше, из классических
колледжей. Хуже всего приходится самым молодым, которых “обучают” в
поливалентных школах, общеобразовательных и профессиональных колледжах перед
поступлением в университет, где выясняется, что они не владеют ни французским,
ни английским языками. Какое разочарование для этих молодых людей с тягой к
общению, которые не получили от школы необходимой подготовки для прохождения
курса более высокого уровня! Те, кто несет ответственность за этот беспорядок,
похерили проверенные и испытанные методы обучения и заменили их “революционными”
методиками, которые, будучи опробованными в других местах, были отвергнуты как
абсолютно бесполезные.
Путем интеллектуальных выкрутасов, от которых позеленели
бы от зависти самые хитрые политики, эти педагоги решили, что можно стать
неплохим инженером, даже если довольно неуклюже обращаться с инструментом, с
помощью которого думают, рассматривают, изучают, предполагают, вычисляют,
представляют и предполагают. А после этого будет создана комиссия по
расследованию, которая выяснит, почему стены туннелей трескаются еще до того,
как они были построены. Наши эксперты по “успехологии” рассудили, что можно стать
довольно хорошим журналистом, даже если вы плохо знаете свой главный рабочий
инструмент, то есть язык, на котором вы изъясняетесь. И эти люди по сто раз на
дню предоставляют нам доказательства того, что это не так.
Несколько примеров помогут читателю получить справедливое
представление о “квебекском разнообразии французского языка”, который CBC предлагает своей аудитории:
(À ce stade-ci de l’enquête), c’est potentiellement le vol qui semble vouloir s’avérer être le mobile (du crime) –
(На данном этапе расследования) это потенциально кража, которая может оказаться
мотивом (преступления).
Plus de soixante témoins pourraient potentiellement être appelés – Потенциально
могут быть вызваны более шестидесяти свидетелей.
Peut potentiellement comporter des risques – Может быть потенциально сопряжено с риском;
L’incident aurait pris naissance
initialement dans – Инцидент вначале родился
в
(…).
On aurait pu assister à l’éclosion
d’une véritable hécatombe – Могли
бы присутствовать на
расцвете массового убийства.
Les représentants des chefs d’État
des pays occidentaux ont convergé vers Jérusalem pour asseyer (sic) d’arrêter
l’impossible (re-sic); Представители
глав государств западных
стран съехались в
Иерусалим,
чтобы попутаться (sic!) (правильная орфография – essayer) остановить невозможное (re-sic);
Les effets détrimentaux (de
l’enfouissement des déchets) – Пагубные
последствия
(захоронения отходов); Правильное написание – détrimentaires
Une question difficile à répondre – Сложный вопрос, на который трудно ответить;
(On trouve dans les Maritimes) des plages inénarrables –
(В Приморских провинциях) есть неописуемые (устар.) пляжи; – Слово inénarrable в
современном значении – смешной, комичный.
(Voici maintenant) un disque qui a
été un peu initié par Line Renaud; (А теперь) запись, которую
немного инициировала Лин
Рено;
Les réformes qu’il a initiées – Реформы,
которые он “инициировал”;
Initier un projet de fusion – “Инициировать” проект слияния;
C’est Bombardier qui a initié ça –
Bombardier “инициировал”
это;
Глагол initier относится к одушевленным лицам. Означает “ввести (в
круг), посвятить и т.п. и ничего общего не имеет со словом “инициировать,
начать”.
(Les enquêteurs) sont attendus éminemment – (Следователи) чрезвычайно ожидаемы; Вместо imminemment (срочно, вот-вот прибудут)
Allumez vos phares, ça peut vous épargner des accidents – Включите фары это поможет вам сэкономить несчастного
случая (вместо
правильного éviter
“избежать”).
La panne a été déplacée – Авария была неуместна (плохого вкуса);
L’accident a été déplacé –
Несчастный случай был неуместен (имел оттенок плохого вкуса);
Un véhicule qui a perdu du liquide,
on peut pas voir c’était quoi – Автомобиль, который потерял
жидкость,
нельзя видеть, что это
было;
C’est un espoir de médaille – Это надежда медали (вместо “на медаль”);
La pression (de la raquette) est
plus tendue – Давление
(ракетки)
стало более натянутым;
Pour annoncer ce dont on aura
décidé – Чтобы объявить о
том,
что будет решено;
(Elle était) complètement toute nue
– (Она была) вся полностью обнажена;
Jusqu’à relativement tout récemment – До относительно совсем недавнего времени;
C’est lui qui… pardonnez-moi l’expression, mais les gens vont comprendre… qui caaul toutes les chottes –
Он тот… простите меня за выражение, но люди поймут… кто колл все шот (англ. to call (all) the shots – решать единолично, как делать дела);
Vous allez voir que ça flaille –
Увидите, что всё лопнет (искажённое английское fly вместо французского que ça capotе;
Yemaamuséic – Он любил
мюзейк (Вместо «Il aimait la musique»); – см. ниже.
On trouve le plus tchiiippe… je dis
«le plus tchiiippe» parce qu’y a pas vraiment de mot français pour dire ça – Находим самый
чиииииповый
(англ.
cheap – дешёвый)…
Я говорю “самый чиииииповый”, потому
что на самом деле для этого нет французского слова;
C’est bin tchiiippe mais ç’aa l’air beau – Это довольно чипово (дешево), но выглядит хорошо;
Enweille donc –
Ну, давай же! (Искажённое envoie donc);
Chpense qu’elle a sniffé trop d’vinaigre –
Думаю, она нюхнула (англ. to sniff) лишку уксуса ;
Подобные ужастики, вопреки тому, во что нас заставляет
верить языковой совет Си-би-эс, демонстрируются каждый день на всех радио- и
телепередачах, вместе взятых. Французский язык Radio-Canada
стал настолько плохим, что невозможно перечислить все ошибки разного рода,
засоряющие ежедневный эфир. Как может столь информированный лингвистический
совет, как совет CBC, не понимать,
что значительное число журналистов, обозревателей и главных ведущих в канадском
эфире не только не соблюдают правила грамматики и синтаксиса, но и нарушают
правила дикции и разговорной речи (вспомните этот ужасный шипящий звук, который
так любят издавать дикторы на последних слогах i, é, u и ou)? Как все это
могло ускользнуть от внимания, даже благосклонного внимания, языкового совета
государственной корпорации?
Эти ведь не пустяки. Коль вы говорите, что вещаете на французском, то не надо
вставлять английские слова и не следует употреблять французские в неподобающем
смысле. Эффективная коммуникация зависит от значения слов, определённых конвенцией
носителей языка и используемых в сообщении. Здесь требуется строгость и не
допускается факультативность. Как можно игнорировать деградацию логического
мышления, к которой неумолимо приводит пренебрежение правилами французского
языка и небрежность и лень, проявляемые слишком многими общественными радио- и
телевещателями? Тем не менее, люди, отвечающие за французскую службу
федеральной корпорации, терпят более чем сомнительные выражения, звучащие в
эфире в любое время суток. Это “адаптированный” французский? Это суржик? Говор?
Диалект? Базар? Тарабарщина?
«Il aimait la musique» “Он любил музыку” – это простое предложение. Он состоит
из подлежащего в мужском роде единственного числа, глагола действия первой
группы, спрягаемого в единственном числе и несовершенном времени, и прямого
дополнения существительного в женском роде единственного числа, сопровождаемого
определенным артиклем, также в женском роде единственного числа. Все элементы
предложения можно определить с первого взгляда, и грамматический анализ не
представляет проблемы. С другой стороны, такой хлам, как “Yemaamuséic”, гораздо
сложнее. Бесспорно то, что его можно произнести без особых усилий и звучит в
стиле жаргона сутенеров. Ведущий, который подал его зрителям, оседлал жуаль в
силу заботы о языковой самобытности квебекцев, вопреки “образцовому
французскому”, который, как утверждается, предлагается на Radio-Canada.
Но что это было? Загадка? Ономатопея? Фраза? Если да, то где подлежащее? Оно
стоит в мужском роде единственного числа или в женском роде множественного? Где
глагол? Есть ли он вообще? Читатель уже понял, что под каким бы углом он не
глядел на эту ублюдочную лошадь, она остается загадкой для всех, кто не
научился её подковывать в жуальской кузнице. Давайте представим, что скажет об
этом недоразумении немец, изучавший французский язык в страсбургской средней
школе.
Вопреки всякой логике, наши упрощатели утверждают, что именно такой язык должен
преподаваться в школах Квебека. Цель операции, по их словам, – не перегрузить
детей, тех “счастливчиков”, которые теперь узнают «de la bouche même du cheval» “из самых уст лошади” – намёк на английскую идиому from the horse’s mouth – то есть непосредственно из первых рук – возможно от их учителя французского языка, а еще лучше
– известного телеведущего – все секреты усвоения пережёванной пищи. К
сожалению, эта “теория” упрощения бесполезна. Это ничего не дает ни для
продвижения дела, ни для улучшения знания квебекцами своего родного языка.
Школьникам предлагается отказаться от любых попыток лучше овладеть французским
языком и довольствоваться диалектом, который закроет им дверь во внешний мир.
Она предлагает уход в себя, сокращение культурной ткани, обеднение словарного
запаса. Этот тезис является неоправданной интеллектуальной катастрофой, он
разрушается даже при беглом анализе и должен быть безоговорочно отвергнут.
Адаптаторы предлагают подогнать язык под невежество пользователей. Подобная
чушь должна быть осуждена. С таким же успехом можно сказать, что у Квебека не
было бы другой судьбы, кроме как быть страной, где французский язык, возможно,
самый плохой во всем франкоязычном мире.
С этим невежеством нужно бороться. Почему мы должны отбрасывать грамматику и правописание,
когда именно говорящие на языке должны засучить рукава и заново выучить то, что
они плохо усвоили, или познать то, чего не знали? У требовательного учителя
успехи школьников лучше, чем у благодушного. Это не имеет ничего общего с
ностальгией по “ушедшей” эпохе, когда люди не стеснялись выражать свои мысли ясно
и правильно, и когда невежество не выставлялось как знамя. Напротив, это имеет
отношение к эффективности инструмента, который человек использует для выражения
своих мыслей и общения с другими.
IV –
Какой французский язык?
Империи неумолимо опрокидываются под тяжестью собственных излишеств и падают
под ударами неумолимого времени. Их падение влечет за собой потрясения, грохот
которых стоит в ушах поколений, и память людей ищет руины прошлого, чья слава
высечена на камне памятников, где пыль времен покрывает изложение свершившихся
судеб. Станет ли завтра “мертвым” язык тех гигантов, которые сегодня дают фору
певцам экономии языковых средств? Так было с латынью и греческим, предками
французского языка, некогда бывших языками великих и, по слузам, исчезнувших
цивилизаций. Но действительно ли латинский и греческий языки мертвы, и
действительно ли исчезли цивилизации, в которых они родились, развивались и
блистали? Можем ли мы объявить “мертвыми” языки, корни которых по-прежнему
каждый год используются для образования множества новых слов и которые все еще
очень живы в десятках тысяч слов, широко используемых в нашем французском
языке? Во всем приведенном выше тексте, за исключением нескольких собственных
существительных и, конечно, лингвистических несуразиц, приведенных в качестве
примеров не для подражания, практически нет слов, не имеющих латинского или
греческого происхождения.
С более чем 110 миллионами носителей в 50 странах мира можно подумать, что
французскому языку ничто не угрожает и он никуда не денется. Можно считать, что
присущее ему богатство всегда будет защищать его от вымирания. Можно также
полагать, что если грамматика и синтаксис французского языка столь же гибкие и
динамичные, как у любого другого современного языка, то они идеально подходят
для нужд пользователей нашего века. Если в определенных кругах, где правильный
язык кажется старомодным, он не пользуется уважением, так тому и быть! Но это
неуважение нисколько не умаляет достоинств и пользы языка, ресурсы которого
позволяют исследовать все рельефы конкретной реальности, все лабиринты
абстракции, творчества и воображения, будь то при проведении научно-технических
экспериментов или художественных и философских изысканий.
Однако существование и влияние языка не может
основываться только на присущих ему качествах. Его пользователи должны знать
правила и соблюдать их. Давайте признаем, что государственные органы не могут
заставить гражданина всегда говорить на благопристойном языке в его частной
жизни. Это не означает, что государство должно снять с себя ответственность за
исправление ненормальных ситуаций, которые влияют на все общество. Если
государство вмешивается, когда преступления против личности совершаются в
уединении дома между членами одной семьи, во имя социальных ценностей,
осуждающих такое предосудительное поведение, разрушающее семейную гармонию и
нарушающее общественный порядок, почему должно быть отказано в праве сделать
качество языка делом государства?
Народ, претендующий на международное присутствие, должен обладать
характеристиками международной личности. Утверждение этой личности требует
продвижения языка международного уровня. Поэтому государственные органы могут и
должны дать государственной школе мандат на обеспечение качественного обучения
на родном языке, а обязанность государственных органов – предоставить школе
необходимые средства для этого. Эта ответственность включает набор
квалифицированных и компетентных преподавателей и соответствующую подготовку
будущих учителей, а также создание педагогической базы, способствующей передаче
знаний.
Но как мы можем (снова) очистить французскую учебную
программу и навести порядок, не попав в ловушку республиканского календаря? – Не претендуя на монополию истины, автор, тем не
менее, считает, что всегда разумно начинать с самого начала. В данном случае
речь идет об определении целей обучения родному языку в соответствии с
критериями, касающимися необходимости овладения учащимися основными понятиями
своего языка к концу третьего цикла начального образования. Первые два года
первого цикла могут быть почти полностью посвящены изучению языка. Здесь не
хватит места, чтобы подробно описать все детали учебной программы, но следующие
элементы должны считаться обязательными: знакомство с алфавитом и каллиграфией;
упражнения на произношение и дикцию; знакомство с понятиями рода и числа и с
частями речи (существительное, артикль, прилагательное, местоимение, глагол и
т.д.); базовая грамматика и лексика; использование слова “грамматика”. Помимо
базовой грамматики (связь между подлежащим, глаголом и дополнением, спряжение,
времена и формы глагола), развития словарного запаса и программы обязательного
чтения. Так называемые “межпредметные навыки” будут такими: для изучения
алфавита, каллиграфии, произношения и элоквенции: пение, музыка, танцы и
рисование; для изучения рода, числа и частей речи: такие предметы, как
география, история, биология и счет. Вся учебная программа будет обязательной,
а успеваемость учеников будет контролироваться еженедельно. Важно не пропустить
начало и быстро исправить ситуацию, если ученику трудно идти в ногу со
сверстниками. Здесь важна коллегиальность, и любая дополнительная помощь,
которая может понадобиться ребенку, должна оказываться солидарно. Успехи
каждого ученика приносят пользу всему классу. Время, затраченное на помощь
попутчику в преодолении препятствия не будет потрачено впустую. Для остальной
части начального цикла учебная программа может быть разработана таким образом,
чтобы обеспечить углубление понятий, полученных в первые два года. Постепенно
ученики будут открывать для себя другие аспекты своего языка в более широком
диапазоне упражнений, которые будут включать, в частности, письмо, инструмент par excellence
для применения на практике понятий, которые они только что усвоили.
Это было бы хорошим началом. Тем, что мы называем
подготовкой детей к тому, чтобы они стали свободными гражданами, способными
делать выбор, поскольку их научили прилагать усилия, которые, напомним, вполне
реальны, для усвоения понятий, важность или даже непосредственная польза
которых может ускользнуть от них, но учителя не преминут подчеркнуть её и
связать изучение языка с приобретением всех других знаний. В конце первого
цикла обучения ученики овладевали бы основными правилами грамматики и
синтаксиса своего первого языка, французского, и могли приступать к остальной
части своей школьной карьеры, вооружившись ключом, открывающим дверь в великую
библиотеку неизвестного для изучения.
Очевидно, что одна лишь программа обучения родному языку не может исправить
положение французского языка в нашей стране, даже если бы она обладала всеми
достоинствами, которые желательны в данном случае. Социальный контекст должен
взять на себя функции школы и предложить будущим гражданам интересные
перспективы участия в жизни общества. Если квебекское общество хочет сохранить
свое французское культурное наследие, оно должно говорить, писать и продвигать
качественный французский язык, который можно экспортировать и понимать за
пределами своих границ, даже если он украшен своими “местными” цветами. Именно
при этом условии Квебек сможет поддерживать взаимообогащающие связи с
международным сообществом, использующим тот же язык, что и он. Если
международная индивидуальность Квебека должна утверждаться через утверждение
его французской культуры, то французский язык, на котором она выражается,
должен быть международного качества.
====
No comments:
Post a Comment